У трапа я доложился вахтенному, явился, мол, из увольнения в срок. Тот зевнул и махнул рукой.

Одно я понимал ясно, спускаясь на жилую палубу. Малым Евграф Саввич не наестся. Сегодня это была просто тетрадка. А вот что попросят в портах, узнаю уже в портах. Однако до портов ещё дожить надо было. Всему своё время.

***

На жилой палубе все спали. У трапа коптил фонарь, и в его свете я видел ряды подвесных коек. Я шёл к своему углу медленно, пригибаясь под койками, и впервые глядел на этот корабль так, как мне и положено было глядеть.

Глазами врача, который останется с этими людьми один на один посреди океана.

Вода в бочках, которую я пробовал днём, уже отдавала деревом и затхлостью, а мы ещё стояли на рейде. Через месяц она зацветёт. Солонина в трюме, твёрдые сухари, теснота и сырость кругом. Поветрия ходят по такой палубе, как огонь по сухой траве. Сначала — гнилая горячка с кровавым поносом, а на долгом переходе — и цинготная болезнь. В моей прошлой жизни у каждой из них было своё имя, и почти против каждой было средство. Здесь средством был я один, но мне было запрещено прикасаться к пациентам.

Под настилом что-то прошуршало. Крысы, разумеется. Полный набор любого судна.

И тут же, между двумя рядами коек, ко мне пришла простая мысль. Евграфу Саввичу нужна тетрадка. Что ж, тетрадок будет две. Одну я буду писать ему, с правдой, которая ничего не стоит. А вторую себе, и вот в ней я стану писать то, что вижу на этой палубе. Воду, солонину, сырость, тесноту, каждого больного и каждого, кто болезнь свою прячет. У такой тетради цены пока нет. Но я знал по прошлой жизни, чем заканчиваются плавания, где подобных записей не вёл никто.

Со второй тетради я и начну. Сегодня же.

Я добрался было до своего угла, и тут в глубине палубы закашлялся человек.

Я замер с сюртуком в руках и вслушался. Кашель шёл из самой глубины груди, глухой, долгий, с надрывом на конце. Такой кашель за неделю сырости не наживают, его копят в себе месяцами. Ко всему прочему кашлял он в тряпку или в рукав. Глушил себя нарочно, не хотел, чтобы его слышали.

Кашель оборвался разом, на половине толчка, и резко стало тихо. Только храп с соседних коек и крысиная возня под настилом. Я стоял и ждал, но больше из темноты не донеслось ничего.

Разглядеть кашляющего было нельзя. Койки висели одна к одной, фонарь остался у трапа, дальний угол тонул в темноте целиком. Я запомнил само место, у смолёной бухты каната, и сосчитал койки от борта, сколько сумел.

До подъёма оставалось часа три. Я лёг, закрыл глаза, и почти сразу уснул.

***

Поднялся я ещё до побудки. Трёх часов сна мне вполне хватило, в прошлой жизни частенько довольствовался ими на дежурствах.

Обнаружил, что бухту каната за ночь перетащили, и теперь было не узнать, кто в темноте кашлял. Буду наблюдать дальше.

Добрался до лазарета и первым делом велел Прошке отдраить решётку люка. Свежий воздух пошёл вниз вместе с утренним холодком, и Фёдоров на койке завозился и открыл глаза. Жар не вернулся, отлично.

— Резать не будут, вашбродь? — спросил он первым же делом.

— Не будут. Лежи и шевели пальцами, как учил. Склянки отобьют, начинай счёт, по сту раз.

Он засопел и стал шевелить пальцами. Прошка таскал воду, и мы умыли больного и сменили рубаху на чистую. Под спину я велел подложить скатанную парусину, чтобы сидел повыше. Пальцы на больной ноге ему было велено держать поверх одеяла, на виду.

За этим занятием нас и застал Иван Иванович.

— Балаган строите, Вершинин. — Он стоял у трапа и глядел на гребень в руках Прошки. — Капитану нога надобна, а вы ему рубаху чистую кажете.

— Рубаха делу не помешает, Иван Иванович.

Он не ответил и прошёл к своему столику. А я про себя усмехнулся. Половина врачебного дела во все века строилась на внешнем виде больного. Чистый, прибранный, глядящий смело больной кажется судье вдвое здоровее. В прошлой жизни перед комиссией из министерства у нас драили отделение ровно так же, до гребня и свежих наволочек. Комиссии менялись, порядок оставался.

Прошку я отвёл к аптечному шкафу и спросил тихо, как при капитане стоять положено. В прошлый раз я разговаривал с капитаном, нахватавшись знаний из разговоров на палубе. Сейчас важно было не опозориться.

Прошка гордо поднял нос, довольный, что ему задали столь важный вопрос.

— Наперёд капитана не говорить, вашбродь. Спросят, тогда отвечайте, коротко и во весь голос. Руки по швам, глядеть смело, в глаза. Мяться пуще всего нельзя, Василий Михайлович мятых страсть не любит.

Так я и поступал во время нашего первого разговора. Просто теперь я знал больше.

— Понял, Прошка, спасибо.

— Ещё кой-чего есть, — тот оглянулся. — Сказывают, в прошлом плавании капитан так списывал кого-то на берег уже. Строг он, Андрей Ильич.

Запомним. Во весь голос я хорошо умел говорить. Остальное принял к сведению. Порядок здешний я учил, у кого придётся, и Прошка в этой школе был у меня первым учителем.

***