— Я как-то возил принцесс… точнее вашу сестру, и она попросила включить её музыку. Теперь я знаю все песни с её альбома «Час ночных соловьёв». Особенно меня зацепила та, где столько символизма... «Парламент сов», «Сговор лемуров», «Львиная гордость», «Парад слонов» и «Чета крякв», — он начал загибать пальцы, перечисляя названия. — Последнюю, она назвала «Птица Винтор». Звучит странно, и в песнях она нигде не упоминает этих животных, но постепенно начинаешь понимать, с кем она их сравнивает. Это как код, который нужно разгадать.

— Я ни слова не понял. Ты что-нибудь понял? — повернулся я к Искандару.

Он покачал головой.

— Я перестал слушать после слов «я знаю все песни», сэр.

Я усмехнулся. Искандар с каждой минутой становился всё забавнее. Снова покачав головой, я посмотрел на сцену, где её имя переливалось в разных цветах. Атмосфера вокруг накалялась. Подняв телефон, я сделал фото.

— И вы туда же, сэр? — Искандар явно жалел, что вообще разрешил эту вылазку. Он и так был на грани, постоянно озираясь, как только кто-то приближался слишком близко.

— Не обращай внимания, я просто издеваюсь над сестрой, — ответил я, отправляя фото Элизе.

Я уже представил, как она будет проклинать меня за это несколько дней.

Тем временем свет на сцене стал тускнеть, и зал взорвался криками.

Может, мне это и не было близким, но, глядя на эмоции её фанатов, я чувствовал себя спокойнее. Никто не обращал внимания на меня, даже несмотря на очки и шляпу.

Когда на сцене снова зажегся свет, там стояла она, в длинном чёрном платье, с убранными назад волосами и оркестром за спиной.

— Одетт!

— Мы тебя любим!

— Ва-а-ау!

Я пригнулся от оглушающих криков. Все, кроме Искандара и меня, вскочили на ноги. Даже мой секретарь.

«Посмотрим, что за шумиха», — подумал я.

Однако Одетт стояла, сжимая микрофон, чуть дольше чем, кажется, было задумано.

— У неё включён микрофон? — послышалось сзади.

Но я был достаточно близко, чтобы заметить панику на её лице, как бы она ни старалась её скрыть.

Поднявшись на ноги, я тоже выкрикнул её имя. Ну, почти.

***

Одетт

У меня в голове творился полнейший хаос.

Руки дрожали.

Я убрала волосы назад, потому что испортила укладку стилиста, пытаясь успокоить себя в гримёрке.

Мой желудок сжался в узел, и мне хотелось бежать.

Я чувствовала, что не смогу петь.

Так случалось каждый раз.

Как будто я убеждала себя, что всё моё музыкальное мастерство исчезло. Что последняя песня, которую я спела, была концом.

На мои сомнения и страхи наслаивались слова Ивонн и безумие, связанное с отношениями моих родителей. Что было правдой? Стоило ли верить Ивонн, что всё было сложнее, чем рассказывала мама? Насколько глубоки эти раны?

Я не смогла спросить её об этом вчера. У меня не хватило смелости.

— Через две минуты твой выход, Одетт, — прозвучал голос в наушнике.

Я кивнула, вжимая его глубже в ухо.

Через занавес я видела толпу и чувствовала, как все становится только хуже.

Я не могла этого сделать.

Просто не могла.

Зачем я вообще этим занимаюсь?

Моя музыка и голос явно сдавали позиции. Я даже не успевала записывать столько, сколько хотелось бы.

Я не могла сделать этого.

В глазах всё поплыло. Нервы были на пределе.

— Леди и джентльмены, Одетт Винтор! — объявил ведущий, и на меня обрушились яркие лучи света.

Я вцепилась в микрофон, как в спасательный круг, чтобы не упасть. Теперь, когда весь зал смотрел только на меня, мне стало ещё хуже. Я злилась на себя за этот страх. Почему я была такой трусихой? Я не могла просто так сбежать. Но и петь тоже не могла…

— Золушка!

В первом ряду, в чёрных очках с толстой оправой и бейсболке, стоял Гейл. Он улыбался мне и махал рукой.

Почему он мерещился мне повсюду?

Я не смогла сдержать улыбку, вспомнив его письмо. Перед глазами тут же возникла картина: его сестра топает ногами, а он сидит на дереве.

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула и наклонилась к микрофону.

***

Гейл

Её голос.

Он пронзал прямо в сердце.

Суровый, как мороз.

Он был подобен зиме.

Прекрасный, но леденящий до костей.

И только придя в себя, я осознал смысл её слов. Они могли бы заставить и Эдгара Аллана По проникнуться.

Зал, ещё несколько минут назад наполненный возбуждённым гулом, теперь погрузился в такую тишину что я, оглядевшись, проверял, не исчезли ли все.

«Так выглядит конец любви. Может быть, любовь — не для всех. Я видела это своими глазами. Я свидетель. Здесь ничего не осталось. Смотрите, волшебство исчезло. Любовь умерла. Солнце зашло, и оно больше не взойдёт».

Музыка для депрессивных сирен.

Именно так я описывал её Элизе. Но это было гораздо глубже.

Она пела песню «Час ночных соловьёв». И только теперь я вспомнил легенду о соловье. Девушка, которая постоянно откладывала свадьбу, довела жениха до таких мучений, что он превратил её в соловья, обрёк на жизнь без сна, чтобы она слушала его крики.

«Час ночных соловьёв» была песней о любви и тоске. Но сейчас мы видели, как эта любовь умерла.

Код.

Теперь я понял, что имел в виду Вольфганг.

Два часа я, как и весь зал, находился в плену её голоса.