— Ты полагаешь, этот торговец ничего не потребует взамен? Или… он уже потребовал?

— Что потребовал? — Глаза Соны загорелись от любопытства. Я застонала про себя.

— Потребует, и я расплачусь! — выпалила Лейн. — Он замуж зовет, если хочешь знать!

Мать хватанула ртом воздух.

— Замуж. Сын лавочника. Зовет. Тебя. Замуж. Ты — леди, а не…

— Я — не леди! Никто из нас не леди! Леди не выносит по ночам чужие горшки, как Эйра! Леди не разносит по утрам булки от пекаря по всем кварталам, как я! Не продает газеты, как Кирста. Не…

— Леди — это не богатство, а гордость!

Лейн расхохоталась.

— Гордость! О да, у гордости вкус преотличный — сухая корка и плесень.

— Как ты смеешь!

— Как ТЫ смеешь заикаться о гордости после всего? Это твоя идиотская гордость загнала нас в эту зад…

Мать с размаху смела со стола еду. Прямо на пол.

Глава 15

Миранда всхлипнула. Кирста прижала ее к себе.

Лейн смотрела под ноги. На разбросанную еду. На куски багета в пыли, на расколовшийся сыр, на все то, что она так гордо принесла в дом. На разрушеннуюнадежду на хоть один спокойный, сытый день.

Что-то в ее лице изменилось.

— Ты... — Голос сорвался, стал хриплым. — Ты смела. Еду. На пол.

— Я не позволю...

— Ты швырнула еду на пол?! — Лейн заорала так, что Мира зажала уши ладошками. — Мы голодаем! Мира болеет! А ты смела на пол... Не хочешь жрать — не жри, но мы в чем виноваты? В том что у тебя нет ума — одна гребаная...

— Не смей так со мной разговаривать!

— А что ты сделаешь?! — Лейн шагнула к матери, та отшатнулась. — Что?! Ударишь? Давай! Эйре отец врезал так что…

— Заткнись! — воскликнула я.

Лейн, кажется, не услышала.

— Выгонишь? Так я и сама уйду! Все лучше чем жить с матерью, которой ее гордыня дороже детей!

— Что ты несешь!

— Что Я несу? Что ты несла, когда отец обвинил тебя в измене! Как оскорблялась, когда он потребовал экспертизу! Ума не хватило подумать, что он специально тебя на это развел — а ты, дура, повелась! Как он и хотел — чтобы весь мир считал тебя шлюхой а Миру — незаконно..

— Заткнись! — заорала я, разворачивая Лейн к себе за плечо.

— Что?! — она попыталась меня отпихнуть. Ее глаза пылали злостью.

Я ткнула пальцем в Миру. Малышку Миру, которая сжалась в комок в объятьях Кирсты, закрыв уши, но все равно слышала. Слышала, что она — незаконная. Что из-за нее родители развелись. Что она — причина всего этого кошмара.

Лейн запнулась. Посмотрела на сестренку. Зажмурилась, явно пытаясь удержать слезы.

— Вы все тут... — Она сглотнула, сжала кулаки. — Гнийте. Со своей гордостью. Я ухожу к Брану. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла в комнату девочек.

Мать стояла, тяжело дыша. Пальцы дрожали.

Я подошла к ней, обняла за плечи — жесткие, напряженные, будто деревянные.

— Мам, пойдем.

Она не сопротивлялась. Позволила увести себя в спальню. Я усадила ее на кровать. Мать опустила голову на руки.

— Она не понимает, — прошептала она. — Если мы откажемся от принципов, что у нас останется?

«Жизнь, — подумала я. — У нас останется шанс не сдохнуть с голоду прямо завтра. Если это не принцип, то я не знаю, что тогда принцип».

Но вслух я ничего не сказала. Просто прикрыла за собой дверь.

Тогда, пять лет назад, мне было тринадцать. Лейн — на год меньше.

Мы, прижавшись друг к другу, сидели на лестнице в особняке — огромном особняке, который считали своим домом. Снизу доносились голоса.

— В моем роду, — говорил отец ровным, холодным голосом, — никогда не было подобных отклонений. В твоем тоже. Медики подтверждают — это наследственное. Значит, ребенок не мой.

— Как ты смеешь?! — Голос матери срывался на крик.

— Я требую генетической экспертизы.

— Я не позволю тащить мою дочь в лабораторию, как подопытное животное! Я не позволю тебе усомниться…

— Значит, тебе есть что скрывать.

Мы с Лейн переглянулись. Что происходит? Мама не изменяла ему! Мира — его дочь, конечно же, как может быть иначе!

Но мы были детьми. Много позже мы поняли, что отец все рассчитал. Он прекрасно знал: мать откажется. Ее гордость не позволит ей согласиться на экспертизу, чтобы отстоять свою верность..

Отец прекрасно знал: ее отказ станет для всех доказательством вины.

Люди, которые еще вчера считали за честь быть принятым в ее гостиной, отвернутся. Будут шептаться за спиной. Перестанут присылать приглашения. Закроют двери.

А отец выйдет из этого героем. Благородным мужем, которого предала неверная жена. Который великодушно позволил ей забрать все свои подарки и до сих пор содержал детей несмотря на то, что не мог быть уверен, что это его дочери. Кто ж виноват, что она не умеет обращаться с деньгами? Первые годы мы действительно жили так, будто ничего не изменилось. Няньки. Повара. Богатый дом.

Первые годы.