— Мало ли что, — сказала она, пресекая мое сонное ворчание.

Сборы отец взял на себя еще с вечера: выписал на бумажку оба рейса, наш и запасной девятичасовой, и сложил в старую полевую сумку хлеб, сало, два яблока, бутылку воды, а сверху сверток с материными пирожками. Мои документы он проверил по одному, паспорт и повестку, и вернул мне.

— В нагрудный лучше положи, — сказал он. — Не в брюки, а то выпадут.

Мать напоследок сунула мне носовой платок, и я не сопротивлялся, потому что ей так было легче. У двери она быстро и стеснительно меня перекрестила. Я и не знал, что она это умеет.

— Расскажешь все как есть, Ромка, — сказала она. — Сдал сам, пусть хоть запроверяются.

До областного центра ехали мы часа три. Отец сидел у окна, смотрел на степь и молчал, а где-то на полпути вдруг сказал:

— Ты там начальства не бойся, Ром. Они тоже люди. Говори как есть.

— Угу, — сказал я.

Весь отцовский совет уместился в два слова: не бояться и не врать.

Областной центр встретил нас жарой и троллейбусами. Управление Госкомиссии размещалось в сером здании с колоннами. В вестибюле дежурная тетка в синем халате сверила мою повестку с журналом и выписала бумажный пропуск.

— Сопровождающим наверх нельзя, — отрезала она отцу. — Ожидайте здесь.

Он спорить с порядком не стал. Взял у меня повестку, разгладил и вернул обратно. Пока я расписывался за пропуск, успел выяснить у дежурной все, что считал нужным: где кабинет двести четырнадцать, долго ли у них обычно беседуют, работает ли тут буфет и во сколько уходит последний автобус на Светлогорск.

— Иди, Ром, — сказал он мне. — Я тут посижу.

И он основательно, надолго уселся на скамью у окна.

Кабинет двести четырнадцать нашелся в самом конце коридора, за дверью, обитой коричневым дерматином, и я постучал в нее ровно в десять.

В кабинете сидели трое. Старший — седой, в очках с толстыми стеклами — посередине. Слева от него устроился второй, плотный и круглолицый, с портфелем на коленях. А третий, самый молодой, ерзал с краю над раскрытой папкой и писал, не поднимая головы.

Начал не старший, а второй. Не поздоровавшись, он поставил портфель на стол, щелкнул замками и буднично предложил:

— Давайте упростим друг другу утро, молодой человек. Вы говорите, у кого приобрели материалы, и мы расходимся по-хорошему. Область большая, вы у нас не первый такой «вундеркинд». А уж по всей стране сколько их ловили… Пока ни один не смог подтвердить результат.

— Ну, с таким абсолютом на моей памяти Гончаров первый в области, — сказал старший, не поднимая глаз от бумаг. — И не постеснялся же, а? Хоть бы помарочку допустил ради приличия, нет! Совсем стыд потеряли! Ладно, начнем по порядку.

На пиджаках у всех троих были одинаковые значки: синяя эмаль, белая книжка и буквы ГКИ, Госкомиссия Испытания. Ни погон, ни петлиц. Похоже, контора гражданская, но с полномочиями.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил старший, заглянув в бумагу. — Проходите, садитесь. Разговор у нас с вами будет долгий, но, надеюсь, мирный.

Начали они действительно почти доброжелательно. Спрашивали про школу, про подготовку: когда начал заниматься, по каким пособиям, сколько часов в день. Говорил я правду, но не всю, как учил один опытный завхоз. Готовился ночами? Правда. Составил себе план по темам и шел по плану? Тоже правда. А про то, у кого этот план куплен и чем оплачен, вопросов мне не задавали, и сам я навстречу не шел.

— После травмы… — прошелестел круглолицый, листая папку. — В мае вы пережили… э-э… несчастный случай на воде. После этого, по словам ваших педагогов, ваше отношение к учебе резко изменилось. Чем объясните?

— Времени свободного стало много, — сказал я. — Пока в больнице лежал, много думал о будущем, о себе. Решил, что пора браться за ум.

— И тем не менее на пробнике взяли всего триста шесть баллов. Как же так?

— Так пробник я писал до того, как все решил. Вы сверьте даты.

— Так там до Испытания оставалось всего ничего. Хотите сказать, за неделю изучили всю школьную программу?

— Не всю, — мотнул я головой. — Только те темы, где были пробелы.

Круглолицый недоверчиво хмыкнул и что-то пометил у себя. Претензий к моим словам у него не было, у него были претензии ко всей моей биографии, к слову, абсолютно чистой. Уверен, что личное дело, журналы и прочие характеристики они уже перечитали до дыр.

Сняв очки, старший протер их платком и посмотрел на меня.