— С-ставь, — пожал я плечами. — А если наберу?

— Сотня твоя! — хохотнул Черкасов. — Только куда тебе. Но вот если не наберешь, перед всем классом признаешь, что ты ничтожество.

— Ладно, — сказал я. — Фиксируй, Т-т-тимур. П-пиши в свой б-блокнотик.

Тимур посмотрел на Черкасова, тот кивнул и записал. При свидетелях, при всем классе. Своих денег я не ставил, так что слова, данного у ворот, не нарушил.

— Ты, главное, потом не плачь, — продолжал Черкасов, усаживаясь через проход. — А то проходили уже. Опять решил Ясеневу удивить? В прошлый раз вся школа слушала, как ты унижался.

Снова посмеялись, но это уже была история, которой я не знал, и, судя по лицам, громкая. Кира Ясенева. К. Я. Понятно теперь, чьи инициалы были на оборванном листке.

Все это время Кира сидела у окна, никак не реагируя, но тут не выдержала:

— Черкасов, отстань от человека, — сказала она. И добавила: — А ты, Гончаров, совсем дурачок, раз поддался на этот развод.

Класс грохнул.

Я кивнул, потому что спорить с Кирой было глупо.

Ну а дальше Клавдия Петровна гоняла нас по типовому варианту. Очки на цепочке взлетали и падали, мел стучал, записи на доске появлялись и стирались. Я сидел на своей последней парте у окна, слушал и записывал.

— Оформление! — Клавдия Петровна постучала костяшкой по доске. — Половина из вас потеряет баллы не на задачах, а на грязи. Пишите так, чтобы прочитал чужой человек. Проверять вас буду не я. Я ваши иероглифы за семь лет читать научилась, а комиссия не обязана.

Совет опоздал ко мне ровно на сутки, но об этом Клавдия Петровна знать не могла. Так что я просто писал, сосредоточенный на этом, пока меня не окликнули:

— Гончаров!

Я поднял голову.

— Тихий ты сегодня какой-то, — сказала Клавдия Петровна. — Здоровье как?

— Учу, — выдавил я. — Н-нормально.

— Учи, учи, — глянула она поверх очков. — Раньше бы так старался.

Кто-то хмыкнул.

Когда учительница отвлеклась на кого-то еще, Рыжий рядом со мной шепотом доложил, что ему бы триста набрать и что вся надежда на рассадку. А у Савченко, мол, почерк как у врача, с него станется и нечитаемую шпору написать. Витек с задней парты поймал мой взгляд и показал большой палец. Я кивнул. Чему — не знал, но у нас с Витьком было «все в силе», и выяснять, что имелось в виду, мне совершенно не хотелось. Еще подумает, что я пошел на попятную.

Ближе к окончанию консультации Клавдия Петровна выдала задачу «на подумать». К доске вышла Ясенева и начала ее быстро решать. Я следил за выкладками и на третьей строке увидел, как в преобразовании потерялся минус. Мелочь, но итог будет неверный.

Дальше она гнала уже с этим минусом. Класс молча списывал: проверять Ясеневу у доски здесь было не принято.

— В т-третьей строке, — не удержался я. — Т-там знак п-пропущен.

Класс развернулся ко мне. Ясенева остановилась, а Клавдия Петровна поднялась, подошла к доске и прошлась по выкладке.

— Верно, Гончаров, — удивленно сказала она. — И правда минус потерян. Ясенева, поправь.

Кира молча поправила — в тишине было слышно, как скрипит мел.

— Это как? — услышал я чей-то голос. — Гончар?

— П-похожую з-задачку в сборнике в-видел, — пояснил я.

— Наугад ляпнул, — громко бросил Черкасов со своего места. — Ясенева, дожили! Гончар лучше тебя шарит!

Раздались отрывистые смешки, но без энтузиазма.

— Тихо! — призвала к порядку Клавдия Петровна.

Под конец учительница продиктовала регламент: явка за полчаса, при себе паспорт, две ручки, вторая — обязательно, потому что первая подводит именно тогда, когда нельзя. Черновики подписать и сдать вместе с работой.

— Черновики тоже смотрят, — добавила она. — Имейте в виду: по черновику видно, как человек думал.

Вот на этом и строился мой расчет. Спектакль, который я буду ставить на Испытании, еще с первой ночи учитывал сдачу черновиков.

А после уроков мы отправились к директору. Мать пришла в выходной кофте и с прической. Волновалась она сильнее меня: не знала, куда деть руки, и занимала их делом — поправляла то воротник мне, то сумку себе. По дороге она дважды спросила, точно ли я ничего не натворил, и дважды получила дежурное «н-нет».

— Говорить буду я, — прошептала она. — Слышь, Ромка? А ты молчи и кивай! А то с твоим-то языком говорить сейчас… только хуже сделаешь! Понял?

— Угу, — сказал я.

План был разумный. Я и сам не собирался выступать, потому что ничто не радует учителей больше, чем молчаливо кающийся школьник.

Напротив кабинета висела стенгазета «НАШ КЛАСС — ЛУНЕ». Космическая база на рисунке смахивала на консервную банку с антеннами. Из заметки под ней я вычитал, что наш одиннадцатый «Б» отстает от одиннадцатого «А» на сорок килограммов макулатуры в фонд программы «Циолковский».