Мать при этих словах выпрямилась и протараторила:

— Семен Аркадьевич, он правда занимается! Ночами сидит, я сама вижу. Он после того случая очень… очень изменился. Клавдия Петровна подтвердит, спросите!

Директор побарабанил пальцами по столу. Потом встал, отошел к окну и стал смотреть во двор, сцепив руки за спиной. Я почти слышал, как внутри у него щелкают костяшки счетов.

Если я исполню обещание, отчет только улучшится. Если же мальчишка провалится — что ж, публично извинится, и это тоже неплохо смотрится в годовом отчете: воспитательная работа проведена. Куда ни плюнь, везде выигрыш.

— А не боишься? — спросил директор. — Перед всем педсоветом извиняться — это, брат, не в тетрадке помарку сделать.

— Б-боюсь, — сказал я честно. — Страшно б-боюсь. П-поэтому и сдам.

Директор обернулся, внимательно посмотрел на меня, и в его глазах зажегся огонек, который я хорошо знал по гаражам, рыбалкам и купейным вагонам. Азарт. Обыкновенный мужской азарт — страшная сила: из-за нее проигрывают зарплаты и вытягивают безнадежные пари.

— Так, — сказал он совсем другим голосом и вернулся за стол. — Так-так-так.

Он выдвинул ящик, достал чистый бланк с уголком школы, положил рядом мой листок и принялся переписывать своей рукой. Вставлял обороты, от которых на меня повеяло родным: «настоящим соглашением», «стороны пришли к нижеследующему», «при недостижении указанного результата». Хозяйственник в нем развернулся во всю мощь и работал с ощутимым наслаждением.

Внизу он вывел «Директор школы № 3» и расписался с хвостиком, после чего повернул бланк ко мне. Я расписался тоже. Рука не дрогнула: такой вот навык.

— Ольга Николаевна, вы свидетель, — почти весело объявил директор.

Мать кивнула, ничего не понимая. За обменом бумагами она следила, как за фокусом: внимательно и без надежды разобраться.

Директор с видимым удовольствием перечитал документ, запихнул в папку-уголок. Потом, поднявшись, открыл стеклянную дверцу шкафа и сунул договор между кубками за металлолом и смотр строя и песни, пристроив лицевой стороной наружу, чтобы читалось.

— Документ, — объяснил он с уважением и прикрыл дверцу. — Пусть стоит. Для твоей мотивации, Роман.

Прощался он с нами уже у двери и мать заверил, что школа в Романа верит и всегда верила. А мне на самом пороге, вполголоса и без всякой канцелярии, сказал отдельно:

— Смотри у меня, Гончаров. Пари — это пари, дело святое. Но ты, главное, не опозорь школу.

— П-постараюсь, — пообещал я.

Он хмыкнул и закрыл за нами дверь.

В приемной завуч перекладывала папки с таким грохотом, что стало понятно: дверь в кабинет тонкая, а слух у нее профессиональный. Когда мы проходили мимо, она головы не подняла. Но уже в спину отчетливо буркнула:

— Наглец.

Я не обернулся, а мать сделала вид, что не расслышала. Получилось у нее хуже, чем у меня: уши покраснели.

Потом мать поехала на автобусе до больницы, и я с ней, чтобы проводить.

Два часа, выпрошенные у начальства, кончались, впереди у нее был хвост смены до самого вечера. Автобус попался полупустой. Мать бросила в автомат монетки за двоих, оторвала два билета, и мы сели у окна.

— Ты когда таким взрослым стал, Ром? — вдруг спросила она.

При этом смотрела не на меня, а в окно. И я вдруг увидел нас со стороны. Усталая женщина в выходной кофте, а рядом — сын, который за одну неделю разучился быть ее сыном.

Раньше она знала про него все, до последней мелочи. А теперь рядом с ней сидел кто-то чужой, и этот кто-то спорил с директором на равных, ел горчицу и не спал ночами, готовясь к экзаменам. Она же все видела и замечала — просто список подозрений у нее, по всей вероятности, пока был короче Тасиного. Вот и объясняла себе как умела: «после того случая». Только что-то все равно не сходилось.

— Н-не знаю. — Пожалуй, ничего честнее я сегодня не говорил. — Т-так вышло, мам.

Она кивнула, не отворачиваясь от окна. Потом нашла мою ладонь, коротко сжала — как в детстве, когда переводят через дорогу, — и сразу отпустила, застеснявшись: большой уже.

Вышла она у больницы. Я посмотрел через стекло на ее маленькую фигурку у проходной и доехал до следующей остановки, потому что вставать сразу не хотелось.

Обратно я шел пешком и подводил итоги. В профильном зале я остался. Мать напугал и, кажется, задел чем-то, но это ладно. Завуч записала меня в наглецы… ничего, переживу, список таких нахалов у нее наверняка длинный.

Вечером, вернувшись с работы, отец вымылся, сел ужинать и за чаем спросил:

— Зачем, кстати, вызывали, Ром?

Я рассказал как есть, стараясь не произносить числительные, где мог, но «ч-четыреста п-пятьдесят» пришлось брать штурмом.

Отец слушал не перебивая, а потом пожал плечами:

— Ну, раз пообещал — сделай.

— Угу.