— Я, знаешь, к директору с тобой сам собирался пойти, — сказал он. — Отпрашивался, просил Черкасова с кем-нибудь сменой поменять, но тот не дал. Сказал, мол, некем заменить. Хотя было кем, просто поленился, наверное.

Больше он ничего не добавил. Допив чай, отец сполоснул кружку и ушел к телевизору.

А в шкафу директора, между кубками, остался договор с двумя подписями. Что ж, теперь мне точно отступать некуда.

Глава 8. Мамины пирожки

Пятница перед Испытанием оказалась самым тихим днем за всю мою здешнюю жизнь.

С утра квартира стояла пустая, потому что отец был где-то на кране, мать на смене, Тася в школе, на отработке — у восьмиклассников свои июньские радости.

Оставшись один на один с конспектами, я, честно говоря, растерялся. Все было готово. Темы разложены, эталоны отработаны, план завтрашнего спектакля расписан. Короче говоря, готовиться дальше было некуда, а сидеть без дела я не умел — ни в той жизни, ни в этой.

Для успокоения выложил на стол паспорт и две ручки. Вторая обязательно, как сказала Клавдия Петровна. Проверил, пишут ли обе. Писали. Развесил рубашку на стуле, как перед командировкой. Постоял над этим натюрмортом и убрал одну ручку, а потом положил обратно. В общем, начал страдать ерундой.

В другое время я бы от нечего делать поел, но вкуса не было четвертый день. Впрочем, к этому я тоже почти привык: чай был горячей водой, хлеб — мягкой бумагой, и только по горчице я иногда скучал. Та хоть жгла. Система же молчала всю неделю, и я ее тоже не тревожил.

Тася явилась из школы после двух, прошла мимо моей двери со своей книгой и на мое «К-как д-дела?» ответила «Норм».

Потом из ее комнаты донеслись шорохи и снова стало тихо. Видимо, взялась за свою книгу. Что она там изучала все это время, я понятия не имел, но толстая книга была одной и той же. Спрашивать не лез, мало ли что у нее там за дела.

А в пятом часу пришла мать, и тихий день закончился.

Она внесла на кухню две сумки, из которых торчал кулек, свернутый из «Светлогорского вестника», и объявила с порога, что сегодня печем. Впрочем, относилось это ко всем присутствующим по-разному: матери полагалось печь, Тасе — вынимать косточки, а мне, судя по всему, просто не путаться под ногами и готовиться к Испытанию.

— Вишня какая, ты глянь! — развернула мать кулек с темной отборной вишней. — С рынка. Присмотрела еще на той неделе у бабки одной, та сказала, что к пятнице привезет. Не соврала. Пирожков напеку. На удачу.

— Угу, — отозвался я и на всякий случай кивнул.

— Любимые же твои, с вишней…

Любимые, ну да. О себе я так и узнавал все — между делом. Рома любил пирожки с вишней.

Кивнув еще раз, я убрался из кухни, пока меня не разоблачили на какой-нибудь пирожковой мелочи, и услышал вслед:

— Завтра с утра с собой возьмешь. Голодный экзамен — плохой экзамен, упадет сахар, и думать будет нечем.

Хмыкнув, я сел перечитывать историю, но учеба на этом, понятно, кончилась. Через стенку гудела кухня: стучал нож, лилась вода, мать с Тасей переговаривались вполголоса, а потом по квартире потек теплый ароматный дух теста, который не спутаешь ни с чем. Его-то я чуял отлично, ведь нос система не трогала. Организм под этот запах по привычке обещал вкус… а во рту заранее стояла знакомая пустота. И от этого делалось тоскливо, хоть вой.

Сдавшись, я отложил конспект и пошел на кухню посмотреть.

На кухне у них было все по уму. Мать раскатывала тесто и лепила, Тася сидела над миской с вишней и выковыривала косточки шпилькой, пальцы у нее были по вторую фалангу в темно-красном.

Мне выдали табуретку в углу и велели сидеть смирно. Я сидел и смотрел, как толстенькие, защипанные косичкой пирожки один за другим ложатся на противень ровными рядами. У нас в семье — в той семье — пироги не пеклись. Некому было.

— Чего тебе, Ромка? — спросила мать, не оборачиваясь. — Шел бы зубрил лучше. Или уже прям все выучил?

— Выучил, мам, — сказал я.

— Ишь ты, — не поверила она. — Весь в деда. Тот тоже, бывало, скажет «сделано», а там хоть проверяй, хоть не проверяй…

Про деда я не знал ничего, поэтому просто неопределенно хмыкнул. Пусть будет дед. Чем больше у человека родни, тем лучше.

— Между прочим, из-за Ромкиного Испытания у нас все на цыпочках ходят, — сообщила Тася миске с вишней. — Телевизор без звука, говорить шепотом, дверьми не хлопать. И хлеб кончился, если кому интересно. Экзамен у Ромки, а без хлеба сидеть всем.

— Давайте схожу, — вызвался я.

— Ты учи давай, — фыркнула Таська, выковыривая очередную косточку. — Я сама схожу. Только, мам, пусть после Испытания хлеб всегда на нем будет, а? А то сдаст и совсем загордится. А я не нанималась ему все время за хлебом бегать!

Мать махнула на нее полотенцем, но Тася увернулась.