Выглядела эта история просто: до восьмидесятых — моя, дальше развивалась все более чужая, а с девяносто первого пошла совсем другая, чужая совсем.

Девяносто первый: референдум, Союз пересобрали договором, республики разошлись без крови. «Мягкий транзит» — так это называлось в учебнике. Девяносто второй: еще референдум, и страна проголосовала за царя. «Символ непрерывности», пояснял учебник. Девяносто третий: коронация. Николай Третий, дом Романовых. Царствует, но не правит: законы пишет Дума, хозяйством ведает премьер, а государь подписывает, награждает и раз в год записывает для страны новогоднее поздравление. В моем девяносто третьем тоже выясняли, кому править, только другими средствами.

Дальше шло интереснее.

Девяносто четвертый: Единое испытание — то самое, на которое я собирался.

Девяносто седьмой: «восточный сдвиг» — биржу и министерства увезли за Урал, в Новосибирск, а Москве оставили театры, радио и звание культурной столицы. Армию после девяносто первого ужали до контрактной, ни одной войны за все двенадцать лет, а сэкономленное — в космос и в науку. Отсюда и «Утро Венеры» на афише, и станция в каждом выпуске новостей, и Луна в темах сочинений. На монетах — профиль государя, на купюрах — ученые и космонавты.

Оторвавшись от листов, я посидел с закрытыми глазами. Страна за окном получалась из тех, какие у нас рисовали в курилках да на кухнях: чтобы и завод работал, и очередей не было, и наверху сидел кто-то, за кого не совестно. Верить учебникам я не привык — ни тамошним, ни здешним: бумага, на которой печатают историю, всегда чья-то. Но спорить с билетами в мои планы не входило.

Чтобы даты держались в голове, я привязывал их к своим. Их девяносто третий год — к нашему девяносто третьему, и лучше было не сравнивать. Их девяносто седьмой — к году, когда я сам поступал в институт, потому что у нас тогда тоже все переезжало, только в другую сторону.

На этом месте я себя одернул: сравнительный анализ двух миров на экзамене вряд ли будет, мне полагалось знать одну историю — эту. Как будто другой у меня никогда и не было. Так что и забивать память лишним не стоило.

Тем временем за окном посерело, потом порозовело. В тополе завозились воробьи, снизу простучал первый трамвай.

Отложив листы, я прислушался к себе. Без сна я был почти сутки, и организм высказывался об этом прямо. Ничего, сказал я организму. Потерпим до субботы, а счет выставишь потом — разом, я подпишу.

За стеной встали родители: матери на смену к восьми. Я услышал шаги на кухне, звяканье посуды — и вспомнил про главное.

Постель.

Кровать стояла нетронутая, гладко застеленная со вчерашнего утра. Для человека, который «не сидел допоздна», улика была убойная. Я метнулся, откинул одеяло, смял простыню, продавил подушку и для верности сам полежал минуту, глядя в потолок с чужой трещиной. Спектакль, как выяснилось, начинался не с экзамена и даже не с черновиков, а с подушки.

«Карту» я убрал на дно ящика, под сломанные ручки и батарейки, сверху завалил тетрадями и учебником астрономии, которого, по моим наблюдениям, в этом доме не открывал никто и никогда. Тайник был так себе, на троечку. Я сделал пометку в памяти найти получше и пошел умываться, а обрывки ночного плана переложил из кармана в брюки, чтобы не забыть выбросить.

На кухне пахло разогретыми котлетами. Есть не хотелось совершенно, но завтрак входил в обязательную программу, и я сел за стол как миленький.

Отца дома уже не было: он ушел к шести на разгрузку, и котлеты мать завернула ему с собой еще затемно. За окном по двору тянулись первые люди с сумками, у гаражей опять сидела вчерашняя кошка. Обычное утро обычного вторника — для всех, кроме меня. У меня по расписанию шла премьера.

Мать была уже собранная — до смены она еще успевала на рынок, я слышал ее переговоры с соседкой через окно.

Поставив передо мной тарелку, на которой румянились две котлеты и хлеб, и кружку чая, она сказала:

— Ешь давай, Ромка, а то смурной какой-то. Сидел допоздна?

— Лег вовремя, — сказал я и почти не соврал: полежал же.

— Знаю я твое «вовремя», — вздохнула она и села напротив со своей чашкой. — Под глазами вон круги синие. Ты смотри у меня.

Я хмыкнул и откусил котлету. По ощущениям, это была теплая, очень старательно приготовленная бумага. Хотя нет, бумага и то вкуснее.

В общем, я жевал котлету и кивал матери в нужных местах, пока она рассказывала, что у Клавы с третьего этажа опять отключали воду и что с рынка она принесет вишню, если не разберут.

Еще мать передала дворовую сводку: тетя Катя с лавочки интересовалась, правда ли наш Рома в институт нацелился. Двор обсуждал новость со вчерашнего дня, с подробностями — и про пробник, и про то, что Черкасов-младший обещает выиграть на мне сотню.

— А я ей так и сказала! — рассержено сказала она. — Да, готовится! И пусть языками не мелют!