До вечера я тренировался писать. Рука не уставала… то есть уставала, конечно, но разборчивость не падала. А на какой-то строчке в голове вдруг мигнуло. Будто кто-то показал мне картинку и сразу убрал.

Длилось это полсекунды, не больше. Белый уголок бумаги, то ли открытка, то ли просто лист, и маленькая рука: карандаш по-детски зажат в кулаке всеми пальцами сразу. На бумаге выведены большие кривые буквы: «ПАПЕ». И все… ни лица, ни комнаты, ни звука — картинка погасла раньше, чем мне удалось ее рассмотреть.

Я посидел, глядя в свою тетрадь. Внутри екнуло. Недосып, решил я. После двух суток без сна мозг и не такое дорисует. Допив холодный чай, я вернулся к тренировке. Непонятный осадок, правда, остался и до самого вечера не рассасывался.

Ближе к шести я решил провести последнее испытание. То есть проверить речь. После покупки я не сказал вслух ни слова — не с кем было.

Откашлявшись, я произнес:

— Проверка. Раз, два, три. Дано: треугольник.

Вышло вот что: «П-проверка. Раз, д-два, т-т-три. Д-дано: т-треугольник».

М-да. На гласных речь шла гладко, а вот на «п», «т», «д» и «к» в начале слова я сбивался. Погоняв разные фразы, я вывел закономерность, от которой легче не стало: запинка приходилась на первую согласную. «Мама», допустим, шло чисто. Зато «привет», «да», «тормоз» и «конечно» выговаривались через два раза на третий.

До ужина оставался час. Я потратил его с пользой: составил себе разговорный минимум. Кивать. Пожимать плечами. «Угу» — вот великое слово, ни одной опасной буквы, работает и как «да», и как «слышу», и как «отстаньте». «Не-а» — как повезет. Числительные — беда, дни недели — беда наполовину. Главное, не строить длинных фраз. Молчаливый сын накануне экзаменов — это даже правдоподобно.

План был хороший. Вот только продержался он четыре минуты. Или около того.

За ужином мать выставила целую сковороду свежих жареных бычков с рынка. Рыба была для меня ватой с костями, но я прилежно хвалил кивками и жевал с выражением. Отец пришел с разгрузки, вымылся, сел и ел молча, устав после двенадцати часов на работе. Тася сидела со своей книгой у сахарницы.

Мать рассказывала про отделение: деда-беглеца наконец выписали, и на прощание он перецеловал руки всей смене по очереди, включая санитарку бабу Шуру. Та от подобного обращения чуть не села мимо стула.

Я слушал и в нужных местах хмыкал — это получалось без запинки, годная замена половине разговора. Все шло по плану: кивки работали, «угу» отбивало подачи.

— Завтра консультация у вас во сколько? — спросила мать. — Клавдия Петровна говорила, вроде последняя перед экзаменом.

— В д-д… — выдавил я, разозлился и уже не останавливался, пока не выговорил все слово: — В д-д-д-десять.

За столом стало тихо. Даже вилка отца остановилась на полдороге.

— Ромочка, — сказала мать совсем другим голосом. — Ты чего это?

— Н-ничего. — Я пожал плечами как можно небрежнее. — Волнуюсь. П-перед Испытанием.

— Ты у меня сроду не заикался. — Она отложила ложку, которой раскладывала бычков, и смотрела на меня во все глаза. — Погоди… Погоди-погоди. Это после того случая, да? Вот оно, выходит… Я же говорила — обследоваться надо было по-человечески, а не три дня — и домой! Голова — это не шутки, это…

— Мам. Все н-нормально.

— «Нормально»! — Она всплеснула руками, и я увидел, что у нее дрожат губы. — Заикается он — и нормально! Завтра же с утра в поликлинику зайду, возьму талончик к неврологу. Пять копеек талончик, не обеднеем. В городской как раз по средам… нет, завтра четверг… ну, значит, запишу на когда есть!

Она уже строила маршрут — по своей медицинской части мать соображала быстро. Я сидел, слушал, и мне было погано. Не от заикания, ведь эту дрянь я купил сам. Неприятно было смотреть, как эта женщина, которой я никто, по-настоящему за меня испугалась. Система списывала плату с меня, а платила почему-то она.

— К врачу не н-надо, — как мог мягко сказал я. — Это от усталости. Высплюсь — п-пройдет.

— А если не пройдет?

— П-пройдет.

— Вот когда пройдет, тогда и поговорим, — отрезала мать.

Отец за все это время не сказал ни слова. Он доел, отодвинул тарелку, посидел, глядя на клеенку. Потом встал, вынул из ящика брусок, снял с полки хозяйственный нож и начал точить. Ширк, ширк.

Нож был наточен еще с воскресенья. Но отец размеренно и тщательно водил лезвием по бруску, и по этому «ширк-ширк» было понятно все, что он не собирался говорить вслух. Кто-то курит, кто-то ходит по комнате. Отец точил ножи.

— Может, Ромка это нарочно, — подала голос Тася, не поднимая головы от книги. — Для солидности. В институт же собрался. Уже все говорят про это. Смеются!

— Тася! — Мать хлопнула ладонью по столу.

Девчонка подняла голову — огрызнуться, судя по всему, но не огрызнулась. Вместо этого просто посмотрела на меня и сказала совсем другим тоном:

— Мамуль, ты же Ромке хотела чаю с медом сделать. Ну вот, попьет, выспится — и пройдет, чего ты сразу.