На столе, между хлебницей и сахарницей, стояла открытая банка горчицы, с ложечкой, к котлетам. Мать перехватила мой взгляд и усмехнулась:

— Горчицу будешь?

Спросила она это тоном старой семейной шутки. Я в нее не был посвящен, а горчицу в той жизни уважал.

— Давай, — сказал я и подвинул банку к себе.

Мать моргнула, но ничего не сказала: у нее нынешний Рома проходил по общей статье «взялся за ум», и по ней же, вероятно, списывалось все, вплоть до горчицы. Она допила чай, глянула на часы и пошла в прихожую собираться.

Я намазал горчицу на котлету толстым слоем, как на бутерброд. Откусил.

И — ожило. Не вкус, нет. Вкуса не было и у горчицы, система списала его весь, без остатка. Но горчица жгла. Жар продрал язык, дошел до носа, глаза налились слезами — и это было единственное живое ощущение за весь завтрак и доказательство того, что рот у меня еще подключен к остальному хозяйству. Жжение — это ведь не вкус. Это боль. Ее мне, выходит, оставили.

Намазав второй кусок гуще первого, я ел почти с удовольствием теплую бумагу с огнем, размышляя о том, что к субботе надо будет прихватить горчицы с собой, в баночке.

Шучу. Наверное.

И чуть не поперхнулся, когда сквозь слезы разглядел, что в дверях кухни стояла Тася.

Уже одетая, с портфелем на плече, она смотрела, как я мажу горчицу на хлеб. Лицо у нее было спокойное, вот только очень неподвижное.

— Ты с каких пор горчицу ешь? — спросила она.

Глава 6. Почерк

— Горчицу? — хмыкнул я, заливаясь слезами. — С сегодняшнего. Считай, распробовал.

Тася постояла в дверях еще секунду, потом кивнула, поправила портфель и ушла.

Дверь хлопнула сначала за ней, через десять минут — за матерью. Я остался в квартире один, с недоеденной горчицей и полным списком дел.

Начал с мелочи. Вчерашние ошметки ночного плана так и лежали в кармане брюк, а с таким надзирателем под боком, как Тася, улики лучше уничтожать до конца. Так что, собрав ведро, я вынес мусор и по дороге ссыпал бумажные клочки в бак у гаражей.

У бака сидела кошка и смотрела на меня без всякого одобрения.

— Служебная необходимость, — объяснил я.

Кошка зевнула. Ей до моих секретов дела не было.

Дальше шел дурацкий Ромкин почерк, и с я решил дать ему последний шанс.

Вернувшись, сел за стол, открыл тетрадь и устроил полноценные испытания. Страница медленного письма — засек время по будильнику. Страница в рабочем темпе — засек снова. Потом отошел к окну, выждал и перечитал написанное свежим глазом, как чужой человек. По медленной странице выходило сносно. По быстрой — фигня какая-то, как курица лапой.

К обеду картина была ясная. Либо разборчиво, либо быстро — и то и другое сразу у Роминой руки не получалось, и за три дня тренировок этого не выправить. А мне требовалось именно и то и другое, да еще на четырехчасовом экзамене, где рука к третьему часу устает и начинает выдавать правду.

Честный шанс почерк получил, но так и не воспользовался им. Так что, вздохнув и закрыв тетрадь, я сформулировал запрос: «Навыки письма».

Серое окно охотно развернулось.

По запросу доступна позиция: Скоропись, установка.

Состав: моторный навык письма. Скорость, разборчивость, устойчивость.

Устойчивость? Слово звучало убедительно. «Стоимость?» — спросил я.

Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: блокировка инженерных навыков.

Не допускается амортизация носителя.

Опять носитель. Выходило, что система мне отказала — в первый раз за все наше знакомство. Тяжелые дебафы она, стало быть, вешала строго по одному; фоновые, вроде вкуса, шли параллельно, мелким вычетом.

«Когда будет доступно?» — спросил я, уже догадываясь.

Завершение активного списания: 11.06, 11:40.

Завтра к полудню… Побарабанив пальцами по столу, я признал, что торговаться тут не с кем. Ладно. Полдня я терял, но полдня не неделя.

Окно закрылось, а я вернул на стол историю и математику: раз уж до полудня ходил в школьниках без профессии, пусть ученик отрабатывает каждый час…

Ночь со вторника на среду прошла как предыдущая, только без незваных проверяльщиков типа Таси.

К утру я разобрал и законспектировал две темы по математике, а также добил опорные факты по истории до конца девяностых.

Даты держались в голове крепко, да и к местной коронации (цирк какой-то, ей-богу, они по всему свету ближайшего кровного Романова искали по ДНК) я уже относился без содрогания: год как год, событие как событие, частота встречаемости в билетах высокая.

С сочинением я поступил хитрее. Писать образцовые фразы в нужном темпе я пока не мог, поэтому заготовки составлял устно: три ходовые темы, к каждой — план и цитата из классики, общая для обоих миров. Толстой выручал, Чехов подстраховывал. К четырем утра у меня имелись все три заготовки, а глаза сделались сухими, как наждак. Я тер их, они не отмокали, и я работал дальше.