Утром мать перед сменой заглянула ко мне, увидела заправленную кровать и человека за учебником — картина ее устроила.

— Совсем заучился, лица на тебе нет. Щей горячих поешь и ляг сегодня пораньше, слышишь?

— Ладно, мам, — пообещал я.

Это обещание я, между прочим, собирался сдержать.

***

Списание закрылось, как и было обещано, около полудня.

Я как раз переписывал эталон оформления, когда вдруг услышал тарахтение, издаваемое холодильником. Старенький аппарат гудел за стеной, как и все эти дни, только теперь я в нем слышал и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Инженерная выучка вернулась.

Вот только следом организм устроил протест. Я потянулся, зевая до слез и слыша хруст где-то за ушами, потому что зверски хотелось спать.

Умывшись холодной водой, я заварил чаю покрепче. Спать было нельзя, потому что с возвращением профы снялся дебаф, и теперь можно было купить то, что нужно.

«Скоропись», — сформулировал я хотелку, подумав.

Позиция доступна.

Доступные формы оплаты:

1. Немота, 24 часа.

2. Заикание, 5 суток.

3. Тремор рук, 5 суток.

Я прочитал прайс и сначала даже не разозлился. Восхитился скорее. Тремор рук, серьезно? Навык письма с трясущимися руками, лол.

Поискав в сером окне хоть тень издевки, я, понятно, ни черта не нашел. Похоже, система не шутила, просто у нее был такой вот ассортимент дебафов. Ну, то есть того, что она была готова получить от меня взамен.

Один вопрос я все-таки задал, но не о цене. «Возможно ли сохранение исходного почерка с повышением качества?» — спросил я. Мне не хотелось, чтобы почерк Ромки, который в этой школе знали и помнили по старым тетрадям, вдруг изменился.

Позиция настройки не предусматривает.

Предоставляется стандартный навык.

Стандартный так стандартный. Не в моем положении было привередничать, а насчет старых тетрадей я решил принять меры отдельно.

Немота выглядела заманчиво, ибо ну что такое какие-то сутки? Но целый день с немым сыном в этом доме означал скорую, врачей и мать с валерьянкой, а легенда «после того случая» такой нагрузки могла не выдержать.

Оставалось заикание. Пять суток — зато его хотя бы можно объяснить: волнуется человек, Испытание на носу. Повезло еще, что все пять экзаменов письменные, — с устными при таком раскладе я бы погорел на первом же билете.

Из трех зол я выбрал то, которое мог объяснить.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух. Пока еще мог говорить чисто.

Позиция: Скоропись, установка.

Оплата: заикание, 5 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.

Я подтвердил. Система поблагодарила, и окошко свернулось.

Ничего не звякнуло и не щелкнуло. Вообще ничего не случилось.

Выждав минуту, я пожал плечами, пододвинул тетрадь и вывел: «Дано».

И увидел чужое слово.

Черт… Буквы стояли ровно, одна к одной, с одинаковым наклоном и чистыми соединениями. Никакой пьяной «н», никакого хвоста трубой. Я написал строку, вторую, разогнался — письмо шло легко, и на скорости строчки не разваливались, а только делались тверже.

Писал я. Голова диктовала моя, и слова были мои. А почерк… почерк был не мой и не Ромкин. Такую красоту я видел только у чертежников старой школы и у одной паспортистки, которая заполняла бланки со скоростью пулемета.

Удовольствие, честно скажу, было странное. Наполовину восторг — как будто в старый прибор поставили другой блок, и он заработал лучше нового. Наполовину мурашки — потому что блок поставили не в прибор, а в меня, и я даже не почувствовал резьбы.

Отмахав полстраницы эталона, я сверился с образцом — ложилось тютелька в тютельку. Открыл вчерашнюю страницу с прописями, положил рядом. Вчера человек писал как курица лапой, сегодня — как чертежник.

Старые тетради Ромы с этой минуты сделались уликой, и хорошо бы им лежать подальше от новых.

Откладывать я не стал. Выдрав из тетради вчерашние прописи и утренние пробы, я порвал их на клочки — дорога им была одна, в тот же бак, к ночному плану. Ромины тетради собрал в стопку и уже собрался припрятать, когда из общей кучи выскользнул и упал на пол сложенный листок.

Подняв его, я развернул. Лист был оборван по сгибу, нижней половины не хватало. По верхней столбиком шли строчки — не формулы и не конспект. Короткие слова, половина зачеркнута и надписана сверху, одно и то же место переправлено трижды. Рука Ромина, только старательнее обычного, каждая буква выведена по отдельности. В правом углу мелко и твердо стояло: «К. Я.».

Стихи. Вернее, судя по правкам, песня: стихи не переписывают по десять раз ради одного слова. Кто такой или такая «К. Я.» и почему лист оборван, спрашивать было не у кого, и я вложил его обратно в стопку.

Потом убрал старые школьные тетради Ромы на антресоли, за коробку из-под печенья. Там ревизий не проводили годами.