До этого момента крики Вероники были приглушены скотчем, который я наклеила ей на рот. Но я знала, что та лента потеряла слишком много липкости, и она, должно быть, сорвала её, потому что теперь я слышу её громко и чётко. Мы оба слышим.

– Помогите! – кричит она. – Пожалуйста, помогите мне!

Глаза Эзры широко раскрываются.

– Наоми? Какого чёрта?

Он больше не позволяет мне направлять его к двери. Он меняет курс и направляется обратно в гостиную, где её вопли становятся только громче. Но он не может понять, откуда они доносятся.

– Что это? – Он выглядит встревоженным. – Что происходит, Наоми?

– Послушай, – говорю я, становясь перед ним, чтобы помешать ему искать дальше. – Это не… я ничего плохого не сделала. Это просто⁠…

– ПОМОГИТЕ!!!!!

О боже, почему она не заткнётся?

– Эзра, пожалуйста… подожди секунду…

Но Эзра больше не слушает меня. Он определил направление звука и теперь направляется прямо к двери подвала. Но я быстрее, я прыгаю перед ним, преграждая ему путь.

Он прищуривается, глядя на меня, когда крики усиливаются.

– Отойди.

– Эзра…

– СЕЙЧАС ЖЕ.

Я вижу по выражению его лица, что если я не отойду от двери, он просто отодвинет меня силой. Поэтому я отступаю в сторону и позволяю ему повернуть дверную ручку.

Он замирает, когда с лестницы доносится пронзительный вопль. Шум теперь достаточно громкий, чтобы не оставалось сомнений, откуда он доносится. Он бросает на меня недоверчивый взгляд, а затем поворачивается обратно к лестнице.

Это действительно плохо. Когда Эзра обнаружит Веронику связанной, ему придётся вызвать полицию. И на этот раз, когда меня отвезут в тюрьму, меня не отпустят под подписку о невыезде. Я потеряла все шансы на опеку над сыном. Мне повезёт, если я вообще когда–нибудь снова увижу его после этого.

Зачем Эзре нужно было приезжать сюда? Он всё испортил.

Есть только один способ всё исправить. Есть только один способ помешать ему вызвать полицию и отправить меня в тюрьму. Есть только один способ сохранить моего сына. Я не хочу этого делать, но это единственный оставшийся у меня вариант.

Поэтому, прежде чем Эзра успевает шагнуть вниз по лестнице, я кладу руки ему на спину и толкаю изо всех сил.

Глава 46

Эзра тяжело падает.

Он не держался за перила, и я застала его врасплох. Не то чтобы кто–то ожидал, что его толкнут вниз по лестнице, но его ноги стояли на земле не так твёрдо, как могли бы. К тому же, ему не стоило пропускать столько приёмов пищи, пока он работал. Если бы он весил на пятьдесят фунтов больше, я не уверена, что он упал бы так.

Его падение по крутой лестнице длится целую вечность. Я даже не могу смотреть на это. По пути я слышу громкий хруст, похожий на звук ломающейся кости – или, возможно, нескольких костей, – а затем, когда он наконец достигает дна, раздаётся тошнотворный глухой удар. Только тогда я решаюсь посмотреть.

Эзра лежит лицом внизу лестницы. Его конечности раскинуты в стороны, а правая нога вывернута под неестественным углом. И он очень, очень неподвижен.

Вероника перестала кричать во время падения по лестнице. Но как только Эзра ударяется о землю, она начинает плакать, как будто ей есть до него дело. Это твоя вина! Мне хочется крикнуть ей. Если бы она просто держала рот на замке, он бы ушёл, и ничего этого не случилось бы.

Я медленно спускаюсь по лестнице, почти боясь дойти до низа. Продолжая спускаться, я замечаю лужицу тёмно–красной крови, растекающуюся вокруг головы Эзры. И он совсем не двигается.

Даже его грудь кажется неподвижной.

Он мёртв. Он определённо мёртв. Как врач, я должна знать.

Я резко поворачиваю голову к Веронике. Ей каким–то образом удалось сорвать скотч с губ, хотя кусок всё ещё свисает с уголка её рта. Она плачет так сильно, что ей трудно перевести дыхание.

– Перестань плакать! – рявкаю я на неё. – Это всё из–за тебя!

Она поднимает на меня своё лицо, залитое слезами. Раньше в её глазах я видела только страх, но теперь я вижу кое–что другое.

Ненависть. Кипящую ненависть.

Это первый раз, когда я вижу, чтобы она так смотрела на меня. Я не понимаю. Почему она ненавидит меня? Это она украла всё, что мне дорого! Всё, что я сделала, – это подстригла её. Конечно, я планирую сделать гораздо больше, но это причина бояться меня, а не ненавидеть. Она может возненавидеть меня через несколько месяцев, когда будет смотреть в зеркало на своё изуродованное лицо.

А теперь она пытается говорить, но ей трудно, потому что она едва может перевести дыхание сквозь рыдания.

– Ты… украла… его… – выдавливает она.

О чём она говорит? Я украла Джереми у неё? Она, должно быть, всё ещё под кайфом от героина или чего–то такого.

– Я не крала Джереми, – парирую я. – Это ты украла его у меня!

Она бросает на меня ещё один взгляд, полный такой злобы, что я вздрагиваю.

– Не… Джереми, – говорит она.

Я недоумённо качаю головой.

– Тогда о ком ты говоришь?

– О моём… моём сыне!