Когда я добираюсь до подножия ступеней, Вероника лежит там же, где я её оставила, на полу. Но теперь её глаза слегка приоткрыты. Она выглядит немного ошеломлённой, но когда она замечает меня, её глаза широко раскрываются. Она внезапно кажется очень настороженной.

Первое, что она делает, – издаёт приглушённый звук. Затем другой, громче.

Она пытается закричать.

– Привет, Вероника, – говорю я.

Ей удаётся перекатиться на бок, хотя ей не удаётся сесть. Жаль, что я не закрепила её лучше. На самом деле, мне следовало привязать её к стулу. Но в подвале нет стула. Я могла бы принести один сюда, но я не уверена, что у меня хватит сил поднять её на него. Я бы точно повредила спину. Я делаю всё, что могу, учитывая, что это очень далеко от того, чего я ожидала от этого дня.

Но ничего страшного. Она никуда не денется со связанными скотчем запястьями и лодыжками. И Джереми находится на безопасном расстоянии, в другом штате.

– Извини, что я так с тобой поступаю. – Я задумчиво тру подбородок. – Вообще–то, мне не очень жаль.

Осознание безнадёжности её ситуации, кажется, доходит до неё, и страх наполняет её глаза. Она борется с путами, но бесполезно. Она не может освободиться.

– Держу пари, – говорю я, – что ты хотела бы иметь что–то подобное.

А затем я переворачиваю ножницы так, чтобы ручка была в ладони, а лезвие торчало наружу. Её лицо становится мертвенно–бледным при виде лезвия, и теперь она начинает бороться и кричать, хотя это ничуть не помогает.

После всего, что она сделала со мной, я не буду лгать и говорить, что не чувствую своеобразного удовольствия, наблюдая за её ужасом. Это даже лучше, чем когда я звонила ей с того одноразового телефона и шипела угрозы в ухо. Я решила, что раз уж я не спала ни одной нормальной ночи с тех пор, как Джереми ушёл от меня, так почему она должна спать?

Когда я притащила её сюда, у меня была идея о каком–то соглашении между нами. Но теперь, когда она здесь, я не хочу договариваться с ней. Я не хочу предлагать ей деньги. Я просто хочу, чтобы она заплатила за то, что сделала.

– Я хочу, чтобы ты поняла, что ты сделала со мной. – Я не свожу с неё глаз, следя за выражением её лица в поисках признаков раскаяния. – Для тебя это было просто способом заработать, но для меня это моя жизнь! Моя семья!

Её глаза наполняются слезами. Мне почти хочется сорвать ленту с её губ, чтобы услышать, как она умоляет о прощении. Но я также боюсь, что она может укусить меня, если я подойду слишком близко.

– Ты забрала у меня всё, – продолжаю я, отчаянно желая, чтобы она поняла. – Ты украла всю мою жизнь, и тебе даже всё равно. – Я замолкаю, крепче сжимая ножницы. – Что ж, я заставлю тебя заботиться об этом.

Я делаю шаг ближе к ней, а она извивается, пытаясь отползти назад. У неё что–то получается, но недостаточно. Она не может уйти от меня, когда её лодыжки связаны. Когда я оказываюсь в футе от неё, я приседаю рядом. Она выглядит абсолютно испуганной.

Знаешь, что раздражает? Даже когда она выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок от страха, она невероятно красива. Я надеялась, что, возможно, когда я приближусь к ней, её поры покажутся огромными, или проявится какой–то другой недостаток. Но единственный изъян – это запёкшаяся кровь на затылке, куда я ударила её камнем Тедди.

Это просто так несправедливо. Она ведь не заслужила свою красоту каким–то образом.

Кажется справедливым, что мне разрешено уравнять счёт.

– Знаешь, – говорю я ей, – единственная причина, по которой Джереми любит тебя, – это твоя внешность. Если бы ты не была такой красивой, он никогда бы так не поступил со мной.

Она издаёт очередной приглушённый крик, пытаясь ускользнуть от меня.

Я перебираю прядь её длинных чёрных волос. Они такие же мягкие и шёлковистые, как выглядят. Как ей удаётся сделать их такими мягкими? Я не знаю, стоит ли мне продолжать с ножницами или спросить у неё советы по уходу за волосами. Но я уверена, что они не подойдут для меня. Я уверена, что у неё просто превосходные волосяные фолликулы.

Жизнь просто несправедлива. Вот почему иногда нужно уравнивать счёт.

Я обматываю прядь волос вокруг пальцев и натягиваю её, пока она снова не кричит. Я беру ножницы и отрезаю её в миллиметре от черепа. Теперь она плачет, рыдая большими влажными слезами, стекающими по её фарфоровым щекам. Но я даже не останавливаюсь – я хватаю вторую прядь и тоже отрезаю её.

Вероника начинает сильно биться на полу, что затрудняет стрижку. Я обматываю другую прядь вокруг пальцев, и она дёргает головой так сильно, что пряди перекрывают кровообращение в моих кончиках пальцев. Она действительно думает, что это остановит меня? В отчаянии я приближаю свои губы к её уху и говорю:

– Не двигайся, иначе лезвие войдёт в твою кожу.

Вероника продолжает плакать и дрожать, но она подчиняется и остаётся неподвижной, пока я продолжаю уродовать её волосы. Это не занимает много времени; я определённо выбираю содержание, а не стиль. Мне удаётся несколько раз порезать её ножницами, отчего она кричит ещё громче. Но это нормально, потому что здесь внизу её никто не слышит.