Я подумала о своей поездке, о том, как мучительно медленно выезжала из Атланты в надежде, что Пру позвонит и скажет, что отменила свою поездку в Исландию, но к тому моменту они с Джаспером уже были на полпути в аэропорт, направляясь в Рейкьявик. Я подумала обо всех милях до Гудзонской долины, когда я мечтала, чтобы в машине появилась пробоина или спустило колесо, что избавило бы меня от необходимости делать это в одиночку. Совершенно одной.

Я хотела приключений, как моя мама, но всегда находила оправдания, чтобы не ввязываться в них, потому что боялась, что мне причинят боль. Прямо как Бильбо в «Хоббите», в безопасности своей норы-дома, где никто, кроме книжных злодеев и порезов от бумаги, не мог причинить мне вреда.

Но я справилась, я отправилась в приключение, и теперь я была здесь, на кушетке с незнакомцем, и моё сердце трепетало так, как не трепетало уже очень давно. И хотя мне это было не нужно… кажется, я хотела влюбиться. Безумно, искренне, глубоко. И это пугало меня больше всего, потому что, как обнаружил Бильбо, душевная боль стоила этого приключения.

— Думаю, да, — прошептала я ему в рубашку.

Ананас

Хорошая новость заключалась в том, что моё тридцатидвухлетнее тело всё ещё могло функционировать после двух ночей (не подряд) сильной попойки. Плохая новость заключалась в том, что функционировало оно неважно. Если в первый раз у меня было просто похмелье, то в этот раз у меня всё болело. Везде. Как только скворцы завели свою утреннюю песню в самую несусветную рань в среду, мне захотелось найти их гнездо и зашвырнуть его на другой конец города. Этим утром они действительно звучали как бензопилы, скрежеща по моей мигрени, как зазубренный нож. К этому моменту я ненавидела любую мелодию, которую они пели. Это было непрерывно. Вечно. Ужасно. Когда около десяти утра я больше не могла этого выносить, я скатилась с кровати и потащилась в ванну, чтобы быстро принять душ. Я думала, это поможет.

Не помогло.

Я даже не помнила, как добралась до кровати. Последнее, что я помнила, это… лимонный леденец? Нет, книжный магазин. Разговор с Андерсом. Как я уснула на его плече — о боже мой. Мне захотелось умереть.

Собрав непослушные волосы в пучок и переодевшись в футболку и потёртые шорты, я спустилась в книжный магазин. Там Андерс с орлиной зоркостью протирал пыль с полок. Он так усердно трудился, чтобы поддерживать здесь красоту, хотя посетителей было немного, и большая часть серии вообще не вращалась вокруг этого магазина. В большинстве романов он был лишь сноской, забавным местом для свиданий, сценой с несколькими ключевыми диалогами и не более того, но он содержал его в чистоте и порядке, как свой собственный, хотя это было не так. В этом было что-то трогательное, в том, как он был дотошен и заботлив. Каждая деталь замечена, каждый уголок знаком.

Для меня это было так чуждо, потому что я едва могла вспомнить цвет своего стола в офисе или цвет ручки, которой я правила эссе. Моя голова была забита бесполезными вещами — прочитанными книгами, любимыми цветами персонажей, строчками, которые казались лиричными и значимыми и слетали с языка, как мёд. Я могла вспомнить свою любимую страницу в «Песни Ахилла» Мэдлин Миллер, могла вспомнить свою любимую рифму в каталоге Перси Шелли, моё любимое глубокомысленное рассуждение в любом тексте белл хукс (американская писательница, феминистка и социальная активистка). Это были эгоистичные и замкнутые в себе вещи. Я берегла слова с благоговением, которым редко с кем делилась — да и как можно ими делиться, если слова — это выдуманные вещи?

Возможно, именно поэтому мне никогда не приходило в голову поделиться чем-то из этого с Лиамом. Может быть, если бы я это сделала, мы бы всё ещё целовали друг друга перед сном, и спали бы отвернувшись друг от друга, и просыпались бы запутавшись в простынях, но я была слишком великодушна и цеплялась за те его части, которые всё ещё любила. Которые с каждым днем становились всё меньше. И чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась, что в конце концов, пытаясь продолжать быть той девушкой, которая поцеловала его в полночь, я потеряла себя в процессе. И потеряла то, чего действительно хотела — партнера, а не кого-то, о ком мне приходилось бы заботиться. Лиам был добр, но редко спрашивал, как я. Он дарил отличные подарки, но никогда не дарил ничего личного. Мы ходили в походы вместе, и когда я отставала, он продолжал идти вперёд. Раньше я думала, что это потому, что он знал, что я в конце концов догоню его, поэтому он не волновался, но, может быть, это было потому, что он не хотел утруждать себя тем, чтобы притормозить и полюбоваться пейзажем вместе.

Это был первый звоночек, или, может быть, пятый, но я не видела ни одного из них.

Колокольчик над входной дверью звякнул, и вошел высокий тощий Томас. Он сменил свои солнцезащитные очки на обычные и помахал Андерсу.

— Томас, вот уж сюрприз, — поприветствовал Андерс, сложив свою метёлку для пыли и спрятав её за стойку. — Чем могу помочь?

— Пчёлы, — ответил Томас, направляясь прямиком к отделу природы у дальней левой стены. — Мне нужно что-нибудь о пчёлах. Назревает мятеж, Андерс, и я не могу допустить этого в свою смену, — он снял с полки книгу, пролистал её и поставил обратно. Затем проделал то же самое с другой. — Хм.