Я не выбиралась из леса гребаный год. Мы охотимся, занимаемся собирательством – как в долбаном каменном веке. Джоуи иногда ездит в город, привозит самое необходимое, например, газету, картошку и банку мясной подливки. Подливки. Не туалетную бумагу, не гель для душа. Хотя бы раз хочется помыться и не чувствовать себя болотной тварью.

Джоуи убежден, что за нами следят. Его паранойя на пике. Маленькая, постыдная часть меня желает, чтобы нас просто поймали и этот кошмар закончился. Но я дала обещание. А я свои обещания держу.

— Готова возвращаться в хижину? — спрашивает Джоуи, подергивая невидимый поводок между нами.

Закатываю глаза, хватая корзинку с мелкими зелеными фруктами, которые собрала.

— Так точно, сэр. Дай только лаймы забрать.

— Они называются кумкваты, — поправляет он с самодовольным видом ботаника.

— Сам ты кумкват, — бурчу себе под нос, подхватывая корзинку.

Джоуи всё равно слышит. Как всегда.

— Говорит та, которая приняла их за лаймы, хотя это явно незрелые кумкваты, — огрызается он, и его голос пропитан насмешкой.

Резко разворачиваюсь, готовая выдать ответку, которая будет обжигать сильнее солнца, палящего в затылок, – и врезаюсь прямо в грудь Джоуи.

— Какого хрена? — рявкаю, но слова глохнут, когда он зажимает мне рот ладонью и притягивает вплотную к себе. Корзинка падает, лаймы – кумкваты, да похер – рассыпаются по земле. Сердце колотится о ребра.

Его твердая грудь прижимается ко мне, когда он вжимает нас в ствол дерева. Кора впивается в спину, грубая и жесткая. Сверлю его взглядом, сдвинув брови, пытаясь потребовать объяснений, но на мои приглушенные протесты он только резко шикает.

А потом я слышу это.

Низкий, жужжащий звук. Нарастает. Эхом разносится меж деревьев.

Вертолет.

Ничего необычного для этих мест, здесь летают пожарные патрули и всё такое, но что-то в позе Джоуи говорит мне: это ненормально. Он разворачивает нас так, чтобы выглянуть из-за дерева, тело натянуто как струна.

Мгновение тянется, тяжелое и удушающее. Его ладонь всё еще на моем рту, дыхание оседает горячей влагой на его коже. От него хорошо пахнет – слишком хорошо для того, кто живет вдали от цивилизации. Дым, пот – чистый пот, не кислый, – и что-то особенное, присущее только ему.

Груши?

Господи, почему от него пахнет грушами?

И какого хрена от этого подкашиваются колени?

Если бы Рин была здесь, что бы она сказала? В конце она стала другой. Сказала бы быть осторожной? Или сказала бы быть безрассудной?

Жужжание затихает вдалеке. Рука Джоуи пропадает с моего лица, но он не двигается. Я тоже.

Наши глаза встречаются.

Его острый взгляд пронзает насквозь, будто лезвие. В его карих радужках мерцают золотистые крапинки, горящие чем-то нечитаемым. Затем его губы изгибаются в медленной, понимающей ухмылке – словно он знает что-то, чего не знаю я.

Упираюсь обеими руками в его грудь и толкаю. Он едва двигается – твердый и непоколебимый – но позволяет мне оттолкнуть себя. Позволяет.

— Тронешь меня еще раз, и клянусь, я тебя прирежу, — голос низкий, кипящий злобой.

Джоуи наклоняется ровно настолько, чтобы каждая клетка моего тела вспыхнула.

— Как мило. Вместо угроз, может, сразу перейдем к той части, где ты признаешь, что я тебе нравлюсь?

— Фу, — фыркаю, проталкиваясь мимо него и задевая плечом. — Ты просто невыносим.

Оставляю лаймы там, где они упали. Они на вкус всё равно говно.

Чем дальше иду, тем быстрее шаг, пока почти не срываюсь на бег. От него? Или от себя?

Трудно не испытывать симпатию к Джоуи, когда он так выглядит и так говорит. Но нужно напоминать себе – в последний раз, когда я видела свою лучшую подругу, было в тот самый день, когда Джоуи меня похитил.

Двенадцать месяцев назад.

Двенадцать месяцев назад.

Я определенно не так представлял нашу первую встречу.

Не то чтобы в голове был точный план того, как это должно было произойти, но уж точно не так.

Определенно она не должна была сверлить меня взглядом, будто я только что убил кого-то из ее близких.

А я не должен был стоять здесь один, без Кейдена.

И уж точно не ожидал этого ужасающего одиночества, скручивающего внутренности колючей проволокой.

Чувствую себя потерянным. Как корабль, сорванный с якоря и брошенный дрейфовать во враждебных водах. По ту сторону всего этого меня не ждет жизнь. Я знал это, когда выбрал преданность Кейдену вместо клятвы служить стране. Знал. И всё равно пошел на этот шаг.

Но знать и смириться – две большие разницы.

Я не могу вернуться. Ни к семье. Ни к тому, кем был.

Теперь я предатель – враг народа под номером «похуй-каким» – и за мной будут охотиться. Я стану злодеем в каком-нибудь цирке СМИ, буду красоваться в заголовках со словами вроде «опасный» и «нестабильный».

Но правда? Я просто пытался спасти тех, кого Кейден не мог потерять.

Всё это сейчас не имеет значения – только не тогда, когда я столкнулся с яростью женщины, стоящей передо мной.