Как Маркусу удалось одновременно спасти меня и сломать Айви?

С момента того страшного скандала миновал всего час, но кажется, будто пролетела целая вечность. Айви сидит рядом на диване и стеклянным взглядом смотрит в пустоту, отгородившись от происходящего. Калеб тем временем меряет шагами комнату прямо перед нами, а сидящий справа Киран на редкость молчалив.

Атмосфера... мне еще никогда в жизни не доводилось ощущать ничего подобного. Будто кто-то умер.

И, полагаю, в определенном смысле что-то действительно умерло.

Уперевшись локтями в колени, я поворачиваю голову и смотрю на Айви. Больше всего на свете хочется обнять ее, успокоить, погладить по волосам, но по отсутствующему, остекленевшему взгляду становится предельно ясно: к ней лучше не прикасаться. Выдохнув от гнетущего чувства бессилия, я снова опускаю взгляд на ботинки, пока тяжесть повисшей в комнате тишины медленно душит.

Ее родной отец, снова проносится в мыслях.

Человек, призванный защищать, обязанный лелеять и любить, тот, кому доверили ее безопасность, оказался именно тем, кто долгими годами держал Айви в первобытном страхе, кто отнял невинность и надругался настолько омерзительным, чертовски извращенным способом, что я прекрасно понимаю страх Айви: она до ужаса боится, что я совершу убийство.

За пределами катка я человек не жестокий. На льду, в контролируемой среде – совсем другое дело. Любые зачатки агрессии, когда-либо вспыхивавшие внутри, находят выход именно там, но сегодня... я мечтал сомкнуть пальцы на его шее и сжимать до тех пор, пока он не перестанет дышать.

И Серена... чертова Серена.

Заявила, что не верит.

Посмотрела родной дочери в глаза и сделала выбор в пользу монстра.

Воспоминания о последних месяцах врезаются в грудь, словно меня сбил несущийся на полной скорости поезд. Тяжесть тоски, придавливавшая Айви к земле; причина, по которой ей, черт возьми, было тяжело справляться с обыденной жизнью; то, из-за чего больше года избегала собственную семью.

Камера.

Боже, твою мать, камера. В тот день, когда попытался передать ее Айви, лицо девушки исказил неподдельный ужас. Должно быть, подарил Маркус. Неудивительно, что она с таким остервенением рвалась купить новую.

Разрозненные кусочки головоломки со щелчком встают на свои места.

Тишину комнаты прорезает сдавленный звук рвотного позыва.

Лицо Калеба приобретает тошнотворно-зеленый оттенок; он резко разворачивается на пятках и пулей бросается в ванную. Секундой позже оттуда доносятся звуки рвоты.

Мы с Кираном обмениваемся взглядами, тяжелыми, пронизанными въевшейся в кости усталостью, и почему-то кажется, что он прекрасно понимает состояние каждого из нас. Будто у него есть собственная, не менее жуткая история; будто в точности знает, что сейчас чувствует Айви.

Всего один взгляд – и я ясно вижу призраков, преследующих его по пятам.

В конце концов, уже не первый месяц наблюдаю, как подобные призраки терзают Айви.

Поднявшись, Киран стягивает с края дивана плотный плед и протягивает Айви. Она не шевелится, даже не вздрагивает, но Киран проявляет поразительную чуткость и понимание. Не проронив ни слова, мягко укутывает ее пледом, словно в кокон, и я замечаю, как осторожно он старается не прикасаться.

Все понимает.

Каким-то непостижимым образом безошибочно чувствует, что именно ей нужно.

Готов рвать на себе волосы оттого, что сам не догадался укрыть ее, подарить хоть крупицу безопасности; какая-то часть меня ненавидит себя за оплошность, но чувство меркнет на фоне безмерной благодарности за то, что Киран здесь и помогает. Коротко кивнув, он скрывается в коридоре, прихватывает с кухни стакан воды и заходит в ванную, плотно прикрыв дверь. Створка приглушает звук его убаюкивающего голоса на фоне поскуливаний Калеба, которого все еще рвет.

— Она выбрала его... снова.

От надломленных, хриплых слов Айви я резко поднимаю взгляд. Ее глаза больше не пусты, но их придавило такой всепоглощающей тоской, что от скопившихся слез начинает щипать и мои собственные.

Опустившись перед ней на колени, я тянусь было рукой, но замираю на полпути. Айви по-прежнему смотрит сквозь меня, не фокусируя взгляд, поэтому опускаю ладонь, так к ней и не прикоснувшись.

— Знаю, Птичка, — шепчу я. — Мне жаль. Мы заставим его поплатиться, обещаю. Сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться справедливости.

— Зачем?

Я отшатываюсь.

— Потому что он должен понести наказание за содеянное.

Ее взгляд скользит к моему лицу так медленно, что с замиранием сердца жду следующих слов. По щеке скатывается одинокая слеза, и Айви произносит:

— Родная мать мне не верит. С какой стати поверит кучка незнакомцев?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я умоляюще смотрю ей в глаза, всем нутром желая, чтобы она поверила.