— Потому что все произошло на самом деле, Айви. Потому что на твоей стороне правда. Серена отказывается смотреть ей в глаза, но присяжным придется.

— Было бы гораздо проще, исчезни он насовсем.

— Я хочу его смерти.

От ледяного голоса за спиной я резко оборачиваюсь. Взгляд натыкается на Калеба в дверях ванной. Руки сжаты в кулаки вдоль туловища, однако, к моему удивлению, гнев улетучился так же стремительно, как и вспыхнул: боевой запал покинул его в мгновение ока.

Из его груди вырывается сдавленный всхлип, и Калеб повторяет:

— Я хочу его смерти.

Киран вырастает у него за спиной и ободряюще кладет руку на плечо, не отступая даже тогда, когда Калеб рефлекторно дергается от прикосновения.

— Ты имеешь полное право злиться.

Не могу не заметить, насколько осторожен Киран в выражениях. От него до сих пор не прозвучало ни единого слова о торжестве справедливости или о том, как Маркус поплатится за преступления. Он избегает этих тем как огня.

Калеб тяжело сглатывает и медленно бредет к сестре. Я жду, что же он скажет, но тот лишь садится рядом, протягивает ей раскрытую ладонь и замирает.

В квартире повисает настолько звенящая тишина, что слышно каждый вдох.

Айви бросает мимолетный взгляд на протянутую руку, а затем бесконечно медленно поднимает голову на брата. Стоит их взглядам встретиться, как невидимую плотину прорывает. Слезы, катившиеся по щекам, превращаются в безудержный поток. Внезапно из ее груди вырывается резкий, надрывный всхлип, и она падает вперед, прямо в распахнутые объятия брата.

Грудь сжимает от боли – физической, невыносимой боли, до такой степени, что приходится схватиться за рубашку в жалкой попытке унять нахлынувшую тоску от осознания того, насколько они разбиты. Боль не отступает и в тот момент, когда Калеб утыкается лбом в макушку сестры и начинает рыдать вместе с ней. Они отчаянно цепляются друг за друга.

Я отворачиваюсь, стараясь дать хоть немного личного пространства. А заодно – выгадать минутку, чтобы взять себя в руки.

Я должен быть сильнее. Должен стать опорой для Айви.

Киран идет следом, хотя открытая планировка не оставляет шансов даже на иллюзию уединения. Впрочем, потеряй я Айви из виду, вряд ли смог бы сдержать панику. Наверное, у меня бы просто остановилось сердце.

Разве это так неправильно – хотеть ни на секунду от нее не отходить?

Киран негромко откашливается, заставляя меня отвести взгляд от двух самых важных людей в жизни.

— Грейсон попытался хоть как-то замять скандал. Позвонил пиарщикам в ту же секунду, как мы вышли из ресторана, но видео гуляет по сети. Какая-то хоккейная фанатка увязалась за Ирвингом и засняла абсолютно все, — Киран стягивает бейсболку и, взъерошив пятерней густые черные волосы, продолжает: — Думаю, тебе нужно увезти Айви подальше от города. В сети начнется настоящая бойня, — он бросает взгляд мне за спину. — И Калеба забери.

— Твою мать, — цежу я сквозь зубы.

Айви лишили всякого контроля над собственной жизнью. Права самой во всем признаться Калебу больше нет. Права никогда в жизни не видеть Маркуса – тоже. Права сохранить тайну... больше нет.

— Ее снова принуждают, — шепчу я сорвавшимся голосом. — Снова заставляют говорить.

Губы Кирана превращаются в тонкую линию, и он коротко кивает.

— Знаю, друг. Мне жаль.

От одних только попыток представить, во что превратятся жизни в ближайшие недели, к горлу подступает тошнота.

— Увезу их в горы, — решаю я. — Сниму домик на пару дней.

— Я поговорю с тренером. Он поймет. На самом деле, даже поддержит.

Подняв руки лишь для того, чтобы бессильно уронить их вдоль туловища, я хрипло выдавливаю:

— Как им помочь? Что, если я ляпну или сделаю что-то не то? Чем тут вообще можно помочь?

Киран смотрит на меня целую вечность, прежде чем тяжело вздохнуть.

— Ты никак не сможешь этого исправить. Просто нужно быть рядом. Подставить плечо, если захотят поплакать, и выслушать, когда накроет злость, — взгляд скользит мне за спину и возвращается обратно. — А еще нужно держать Калеба как можно дальше от Маркуса.

— Согласен, — шепчу я, содрогнувшись от отвращения. — Пусть ублюдок даже не пытается к нам приблизиться, иначе я за себя не ручаюсь.

— У тебя оказалось куда больше самообладания, чем хватило бы мне.

— Поверь, я сдержался исключительно ради Айви.

Пристально разглядывая меня, он еще сильнее понижает голос.

— Ты-то сам как? Они ведь стали для тебя семьей, Валенти.

Лучше бы он об этом не спрашивал.

Потому что я с трудом сдерживаю эмоции, едва цепляюсь за остатки рассудка и почти не соображаю. Я пытаюсь все переварить, но речь идет о двадцати годах воспоминаний, которые теперь придется прокрутить в голове и полностью перечеркнуть.

Семейные ужины.

Поездки с палатками.

Праздники.

Черт возьми, теперь на все придется смотреть под другим углом.

Одно дело – узнать, через что прошла Айви, но услышать, чьих это рук дело? Это вывернуло душу наизнанку.