Эти слова Маркуса заставляют нас с Айви застыть на месте. А Калебу – несмотря на шокирующее откровение, несмотря на то, как сильно он потрясен, – достаточно одного взгляда на сломанную сестру, у которой начинаются рвотные позывы, чтобы больше не требовать никаких доказательств.

В мгновение ока ярость полностью поглощает его.

— Я убью тебя, — цедит он, срываясь с места. — Как ты мог?!

Он кричит с такой агонией, что сердце разрывается; болезненный всхлип вырывается из груди, когда я смотрю, как два самых близких мне человека рассыпаются на куски. Айви тоже плачет, пока Калеб вкладывает все силы в удары, которые обрушивает на отца.

— Ты омерзительный педофил! — ревет Калеб, но голос ломается на полуслове и переходит в истошный вой.

— Хватит, Калеб, ты его убьешь! — умоляет Серена.

— Отлично! Он заслуживает смерти!

Вой сирен, раздающийся с главной улицы, выводит из оцепенения. Ненавидя себя за это, я отпускаю Айви и бросаюсь к Калебу.

Оттащить его от Маркуса – самое тяжелое, что мне когда-либо приходилось делать. Калеб, как и я до этого, пытается вырваться, изо всех сил стараясь меня сбросить, но я всегда был немного крупнее. Даже когда оттаскиваю его, Калеб продолжает махать кулаками и брыкаться, воя от боли и выкрикивая проклятия в адрес отца.

Я даже не могу разобрать слов, но не позволю ему сесть в тюрьму.

Киран появляется словно из ниоткуда: с диким взглядом он помогает оттащить Калеба. Серена остается с Маркусом, в слезах пытаясь успокоить мужа-насильника.

Из-за угла выбегают трое полицейских, и только тогда Калеб безвольно обмякает в моих руках. Абсолютное опустошение сотрясает тело, и он начинает рыдать навзрыд.

Я поднимаю глаза на Кирана; слова не нужны. Он кивает мне за спину и говорит:

— Иди, я побуду с ним. Встретимся у вас в квартире. Позаботься об Айви.

Меня не нужно упрашивать. Я поворачиваюсь и вижу, что от любви всей моей жизни осталась лишь пустая оболочка. Даже не слышал, как они появились, но Белла, Лайла и Синди сгрудились вокруг нее, вместе с тремя незнакомыми людьми. Айви не произносит ни слова, стоит неподвижно, не отрывая взгляда от родителей и полицейских. Время от времени ее мать указывает на дочь дрожащим пальцем.

Ни за что на свете я не позволю Серене повесить все на Айви.

Плевать, если они нас выследят. Я надеюсь, что так и будет. Пусть приходят ко мне домой, и я все расскажу.

Потому что это больше нельзя скрывать.

Джинн выпущен из бутылки, и ничто уже никогда не будет прежним.

Да и не должно быть.

В этом Айви была права. Как только все всплыло наружу, жизни изменились.

Я подхожу к своей девочке; она падает в объятия, и без лишних слов я увожу ее в сторону парковки. Нам бы следовало остаться и поговорить с полицейскими, но, откровенно говоря, Айви насмотрелась достаточно, и все, что меня волнует – это увести ее в безопасное место, подальше от мерзкого монстра.

Я всем сердцем и душой надеюсь, что смогу помочь ей оправиться, что смогу помочь снова стать собой. Но не знаю, удастся ли мне.

Пристегивая Айви в машине, я вижу на другом конце парковки, как Киран пытается засунуть в автомобиль нечленораздельно рыдающего Калеба, а по пятам идет Грейсон с сумочкой Айви. Захлопнув дверь машины, я отхожу назад, туда, где Айви не сможет меня увидеть, сгибаюсь пополам и блюю в третий раз за эту ночь.

Ее отец.

И сколько бы раз эти два слова ни проносились в голове, все равно не помогает разуму осознать глубину предательства.

Но тот ужас, который сжимает меня в тисках... это все из-за Айви. Теперь я понимаю, почему она не была похожа на саму себя и почему боялась, что уже никогда не станет прежней.

Как вообще можно от такого оправиться?

Как можно жить дальше?

Как можно оглядываться на детство и по-прежнему видеть в нем хоть что-то хорошее?

Как починить то, что не подлежит починке?

Глава 56Маттео

20 непрочитанных сообщений

Голова не перестает идти кругом.

Сердце не перестает саднить.

Пальцы не перестают сжиматься в кулаки.

Потому что все мысли сводятся к одному: что он с ней сотворил.

Перед глазами маячит лишь одна картина: я мирно сплю дальше по коридору, пока над ней издеваются.

В воображении всплывает лишь то, как любовь всей моей жизни рыдает и кричит, умоляя хоть кого-нибудь прийти на помощь... и никто не слышит ее мольбы.

Теперь хочется лишь одного: убить человека, который жестоко ее истерзал.

Ведь никакого правосудия не хватит. За причиненную боль я мечтаю закопать его на два метра под землю. Хочу видеть Маркуса мертвым.

Сознание до сих пор силится осмыслить произошедшее, тщетно пытаясь склеить образ человека, которого я знал больше двадцати лет, с... открывшейся правдой.

Как мог человек, неизменно добрый, терпеливый и ласковый со всеми вокруг, сотворить нечто столь омерзительное?

Как человек, фактически вырастивший меня, на собственном примере показывавший, как следует уважать женщин, мог так вероломно поступить?