— Да за все сразу? — в голосе звучит скорее вопрос, чем утверждение. — За тех девиц, за фотокабинку... Прости, что заставил тебя чувствовать себя не в своей тарелке.

Сердце тает от того, насколько искренне он просит прощения. А ведь Грейсон и понятия не имеет: я сама не своя вовсе не из-за обиды, а из-за того, как сильно понравилось ощущать его эрекцию задницей.

— Все в порядке, Грейсон, — я сжимаю его руку, изо всех сил стараясь игнорировать электрический разряд, прошивающий насквозь от прикосновения. Он резко поднимает голову, будто тоже его почувствовав. — Правда, все хорошо. Мне совсем не хотелось с ними общаться, так что кабинка стала лучшим выходом.

Напряжение в его теле спадает, но не до конца. На губах Грейсона играет едва заметная улыбка.

— Вернемся к вопросам?

Я фыркаю.

— Ладно, вернемся, — соглашаюсь я.

Чем дальше мы уходим от воспоминаний о том, как я практически терлась задом о его стояк, тем лучше. Боже, вела себя как кошка во время течки. У меня даже овуляции сейчас нет, а этот мужчина заставляет выставлять себя полной дурой.

— Каков твой следующий шаг после работы?

— В каком смысле?

Он пожимает плечами.

— Ты ведь не собираешься вечно ходить в ассистентках. Есть какие-то цели? Хочешь вернуться в корпоративный дизайн?

— Боже упаси, — выпаливаю я слишком поспешно. Даже не успела обдумать ответ, но, полагаю, раз сама мысль о возвращении на прежнее место вызывает такой ужас, то это и есть истинный ответ.

Должно быть, Грейсон что-то замечает по моему лицу, потому что перефразирует вопрос.

— Если бы перед тобой не было никаких преград, совсем никаких, чем бы занялась?

Рисованием. Ответ всплывает в голове так стремительно, что я едва не вздрагиваю.

Прежде чем успеваю взять себя в руки, на губах появляется слабая улыбка.

— Я бы рисовала. Живопись тоже люблю, но в графике есть нечто такое, что мне гораздо ближе.

Он облизывает губы.

— Каковы шансы увидеть твои работы?

Усмехнувшись, я перевожу взгляд на горизонт.

— Ни единого.

Колесо продолжает ползти вверх, вознося нас к самой вершине, пока внезапно не замирает, давая тем, кто внизу, выйти. Появляется возможность всласть насладиться видом.

Денвер мерцает, точно яркая звезда в россыпи огней центра. Редкие искорки теплятся чуть дальше – там, в пригороде, люди предпочли жить поближе к горам, как и Грейсон. А следом за ними начинается тьма. Бескрайняя, непроглядная чернота, в которой, я знаю, скрываются горные хребты.

Грейсон возвращает меня в реальность, задевая плечом, когда колесо снова трогается с места.

— Ты, значит, художница, боящаяся показывать свои работы?

Я качаю головой.

— Нет, я бы показала, если бы могла.

Он озадаченно хмурится.

— Если бы могла?

Я лишь пожимаю плечами. Как бы хотелось оттянуть момент, а лучше – отмотать время вспять и вовсе избежать вопроса, который завел в эти дебри, но возможности такой нет. Приходится признаваться.

— Я больше года не рисовала, — все, что создала раньше, заперто в сундуке на складе и покрывается пылью.

— Почему бросила?

Вопрос задевает за живое, бередя рану, которую предпочла бы замуровать поглубже. Я подмигиваю Грейсону, пытаясь вернуть беседе былую легкость.

— А это уже второй вопрос.

Я с благодарностью замечаю, что сеанс на колесе обозрения подходит к концу. По крайней мере, меня больше не беспокоит взбушевавшееся либидо. Чтобы сменить тему, я выпаливаю:

— Почему именно я?

— Почему ты? — эхом отзывается он.

Я прикусываю щеку.

— Именно. Полагаю, Люси предлагала и других кандидаток для соглашения, но прошла целая неделя, прежде чем я согласилась, а ты так никого и не нашел.

Грейсон напрягается, и по щекам разливается румянец. Я никогда ему не признаюсь, но это самая очаровательная черта. Обычно мужчин трудно прочесть, и Грейсон, конечно, тоже порой ставит в тупик, но есть нечто особенное в том, когда у человека все написано на лице.

Он неловко ведет плечом.

— Не знаю.

Я шутливо толкаю его плечом и улыбаюсь. Слишком уж нравится заставлять Грейсона нервничать.

— Нет, знаешь.

Уголок его губ дергается.

— Твоя правда, — сдавшись, он с тяжелым вздохом потирает переносицу. — Ты действительно хочешь знать?

Я киваю.

На челюсти перекатываются желваки, и он отводит взгляд.

— Потому что от мысли, что придется проводить с кем-то время, не говоря уже о близости, становится... не знаю. Не понимаю, как это описать, но только рядом с тобой эта идея не вызывает отторжения.

В груди что-то надламывается: огромный пласт брони рушится, не выдержав натиска его абсолютной искренности.

— Я понимаю, ситуация довольно неловкая, — произносит он, — но благодарен тому, что заставило тебя передумать. Ни с кем другим я бы на подобное не пошел.