Сердце колотится в ушах с такой бешеной силой, что, пока наши тела тянутся друг к другу словно магниты, я не слышу ни первого стука, ни второго.

Белла взвизгивает, отпрянув в ту секунду, когда кто-то рывком распахивает занавеску.

Нависший над нами охранник хмуро смотрит сверху вниз.

— Очередь уже собралась. Закругляйтесь.

Прочищать горло бесполезно. Голос звучит хрипло, по-гравийному грубо, когда я отзываюсь:

— Да, сэр, простите.

Он переводит взгляд с меня на Беллу и, покачав головой, уходит.

Щеки Беллы горят румянцем. Она отстраняется, выбирается из кабинки и старательно избегает смотреть на ожидающую снаружи очередь. Впрочем, краснеет не только она – мое лицо тоже пылает. Положив ладонь на поясницу, я увожу Беллу подальше от посторонних глаз.

— Подождите!

Белла замирает, и я оборачиваюсь к окликнувшему нас парню, замечая протянутую ленту фотографий.

— Вы забыли снимки.

— Спасибо, пацан.

Я ошеломленно отворачиваюсь, ведь даже не заметил вспышек. Судя по потрясенному лицу Беллы, она тоже.

Белла, в отличие от меня, отказывается смотреть на снимки. Четыре черно-белых кадра в ряд. На каждом из них я смотрю на Беллу словно на солнце, плавая сквозь время, затянутый в ее орбиту.

Выражение моего лица... Никогда его не видел.

А Белла. Боже мой, Белла.

Она сидит вполоборота, поэтому в кадре мелькает лишь частично, но этого достаточно, чтобы заметить прикушенную нижнюю губу. Как бы хотелось целиком ее рассмотреть, чтобы камера запечатлела обжигающий жар в глазах.

Спрятав фотографии в карман, я решаю: они точно отправятся в ящик тумбочки. Я бы положил их на самый верх, чтобы любоваться в любое время суток, но Белла иногда заходит в комнату за бельем, и что-то подсказывает: поставить наше совместное фото у кровати – значит стереть границу между отношениями ассистентки и фальшивой девушки.

Пробираясь сквозь ряды ярмарки, я подмечаю, что изначальный маршрут по часовой стрелке пошел прахом, особенно из-за компании девиц, открывших на меня сезон охоты, словно на испуганного оленя. В голову закрадывается мысль: а не похерил ли я весь уговор еще до того, как он вступил в силу? Задумываюсь, не отвезти ли Беллу домой, но тут же вспоминаю, как она светилась от предвкушения на входе.

Я бреду без цели, пытаясь вспомнить, что мы еще не успели посмотреть.

Пока перед глазами не возникает спасение.

Глава 20Белла

Лайла: О-о-о, зайки всполошились!

Лайла: А-А-А-А!

Лайла: Вы чертовски мило смотритесь вместе!

Лайла: Боже, умоляю, подтверди: это правда, что вас застукали за поцелуями в фотокабинке?!

Я сгораю от стыда. Просто места себе не нахожу от позора.

Следовало бы почувствовать отвращение, застыть в изумлении и соскочить с его колен, но я этого не сделала. Более того – не смогла. Ощущала его возбуждение, чувствовала, насколько член напряжен и тверд, и все равно не двинулась с места. Так и сидела, и, как ни странно, ни капли этого не стыжусь. По крайней мере, не совсем.

На самом деле не по себе от другого: я ведь хотела его поцеловать. Больше всего на свете хотелось впиться в его губы и оседлать. Первое же свидание – а тело уже вовсю пытается нарушить главное правило уговора.

Физическая близость строго по необходимости.

Рядом не было ни души, способной это увидеть. Мы вовсе не обязаны были убеждать его товарищей по команде или прессу в том, что встречаемся. Все это был чистейший эгоизм. Боже, Грейсон, небось, думает, что я ничем не лучше девиц, бегающих за ним по пятам.

Нельзя позволить такому повториться.

Когда мы наедине, нужно держаться друг от друга как можно дальше, чтобы треклятое либидо снова не взяло верх над рассудком.

— Белла, ты готова?

Я так глубоко погрязла в раздумьях, что совершенно не смотрела, куда направляется Грейсон. Задрав голову, я с ужасом осознаю: мы стоим в очереди на колесо обозрения. Нет, даже не в очереди – уже заходим в кабинку.

Вот тебе и «держаться как можно дальше».

Сотрудник нетерпеливо на меня поглядывает.

— Высоты боитесь?

Я сдуру ляпаю правду.

— Нет.

— Отлично, тогда залезайте, — усмехается он.

Грейсон заводит меня в кабинку; он такой здоровый, что занимает почти все сиденье, и наши ноги невольно соприкасаются.

В небе нет никого, перед кем стоило бы разыгрывать спектакль, а мы уже умудрились втиснуться в очередное тесное пространство. Неудивительно, что тело мгновенно откликается: по рукам бегут мурашки от одного лишь тепла, исходящего от его мощных мускулистых бедер.

Я пропала.

Грейсон опускает засов, задевая рукой мое предплечье. От этого мужчины веет жаром, словно от печи: кажется, даже температура тела прекрасно осознает, насколько он чертовски хорош собой.

— Прости за произошедшее, — хрипло произносит он, когда колесо обозрения начинает движение.

— За что именно?

Грейсон потирает затылок, упорно избегая моего взгляда.

Неужели смущен?