Низкий, с хрипотцой голос Грейсона заставляет снова сосредоточиться.

— Первая игра на следующей неделе, причем домашняя.

У меня глаза на лоб лезут.

— На следующей неделе? — почти пищу я. — И как я, по-твоему, должна успеть выучить все то, что положено знать девушке?

Грейсон расплывается в улыбке, и к нему возвращается прежняя самоуверенность.

— Проще простого. Я свожу тебя на свидание. Пообщаемся, зададим друг другу вопросы, ответы на которые вроде как должны знать, и заодно «засветимся» на публике.

Я поджимаю губы, взвешивая предложение.

— А это не самая плохая идея.

Он подмигивает.

— Даже отличная.

Голова идет кругом. Уже на следующей неделе меня будут знать как девушку Грейсона Кроуфорда, и придется убедить весь хоккейный мир, что именно благодаря мне он взялся за ум.

И все ради того, чтобы Грейсон остался в команде.

Никакого давления, ага.

Тяжело сглотнув, я решаюсь затронуть важную тему.

— Я понимаю важность контрактов и соглашений о неразглашении, которые пришлет Люси, но врать матери отказываюсь.

Ей нужно знать, откуда берутся деньги на лечение, а если – упаси боже – оно не поможет, не хочу лгать о своей жизни до того, как она... Даже думать об этом не могу, сама мысль кажется кощунственной.

Терапия ее спасет. Обязательно спасет.

Я и так достаточно лгала. С этим покончено.

Грейсон кивает, и его взгляд теплеет.

— Понимаю.

— Серьезно?

— Разумеется. Я не требую, чтобы ты лгала матери или лучшей подруге... Лайле, кажется?

Я списываю это на хорошую память, а вовсе не на то, что Грейсон в самом деле внимательно слушает каждое мое слово.

— Да, Лайле.

— Я не стану просить лгать, ведь и сам ничего от Кирана не скрываю.

— А как же семья?

Последние искорки беззаботности в его глазах гаснут. Кажется, будто я окатила пламя ледяной водой. Поза Грейсона становится скованной, пальцы до белизны в костяшках впиваются в диванную подушку, а лицо осунулось от тяжелой усталости, из-за чего отчаянно хочется его обнять.

— Сам с ними разберусь, — хмуро бросает он.

Я наступила на мину и теперь понятия не имею, как убрать ногу, чтобы не взлететь на воздух.

— Так, свидание, — продолжаю я, переводя тему, — когда и где?

Его тело по-прежнему сковано напряжением, но вопрос вновь высекает искру. Крошечную. Но все же искру.

— Детали предоставь мне, — лениво тянет он.



— Вечером ты идешь на свидание? — визжит Лайла в трубку. — А парень-то времени зря не теряет.

— Этот «парень» просто пытается поближе познакомиться, чтобы мы могли убедить хоккейный мир в своих чувствах. Никакого подтекста и в помине нет.

— Как скажешь, — нараспев отзывается подруга.

Качая головой, я перемещаюсь по комнате, пытаясь привести себя в достаточно презентабельный вид, чтобы хоть немного соответствовать Грейсону. Я не слепа и не лишена тщеславия – знаю, что природа не обделила меня внешностью, – но Грейсон относится совсем к другой лиге. Меньше всего хочется увидеть наши фотографии, разлетевшиеся по соцсетям, под которыми анонимы будут строчить, что я ему не пара.

Впрочем, такие комментарии посыплются в любом случае.

Лайла предупреждала: что бы я ни делала, фанатки и девицы, мечтающие заполучить Грейсона, все равно забросают меня камнями. Ума не приложу, откуда взялась такая уверенность, но я с ней согласна. Всем не угодишь, но если не буду чувствовать себя на высоте, то наверняка поддамся тому, что недоброжелатели станут болтать позже.

— Ты уже сказала маме?

Морщась, я резко втягиваю воздух.

— Нет, если честно, я в ужасе от этой мысли. Но планирую признаться за завтраком. В конце концов, нужно опередить ее онколога.

Я позвонила ему в ту же секунду, как вышла из дома Грейсона, и настояла, чтобы маме начали давать препараты. Меня быстро проинформировали о длительном курсе лечения и различных стадиях, большинство из которых требуют пребывания в стационаре.

— А куда, по ее мнению, ты направляешься? — спрашивает Лайла, отвлекая от мыслей о затяжном разговоре с доктором Стюартом.

— Ну...

Изумленный возглас Лайлы наполняет детскую, по-прежнему заваленную коробками для переезда.

— Белла Стратфорд, неужели ты сбегаешь из дома в почтенные двадцать шесть лет?

Теперь ежусь уже я – от самой себя.

— Ну да?

В трубке раздается заливистый хохот. Подхватив телефон, я отключаю громкую связь – маме ввели снотворное, так что она спит без задних ног.

— Да хватит над мной смеяться!

— Ты что, в окно сиганешь? — фыркает она. — Боже, можно я мимо проеду? Такое зрелище нельзя пропускать.

— Нет, нельзя!

Я и сама невольно начинаю хохотать. Ее смех чертовски заразителен.