— Домашние матчи и послематчевое веселье, — подмигиваю я. — Ну, или утешительные возлияния в случае проигрыша.

Грейсон громко хохочет.

— Будь ты настоящей девушкой, куда больше верила бы в мои таланты.

— Угу, — неопределенно мурлычу я. — Что еще? — возвращаю нас к сути дела.

Он шумно выдыхает.

— Во время сезона пресса наседает как никогда, а раз уж мы затеяли все ради пиара, то как насчет свидания раз в неделю? А может, и два? В зависимости от графиков.

— Совместные выходы в свет: принято.

Он медлит, и голубые глаза встречаются с моими карими.

— Ты что, составляешь в голове список?

Я выпрямляюсь и запускаю пальцы в волосы – такой уж извечный нервный жест.

— Нет, с чего ты взял? — разумеется, составляю, но Грейсону совершенно ни к чему знать, до какой степени занудства и дотошности доходят мои перечни.

Кажется, его взгляд проникает в самую душу, а на губах расплывается кривоватая усмешка.

Прежде чем Грейсон успевает выдать очередную колкость, я цокаю.

— Ближе к делу. Есть что-то еще?

Внезапно румянец заливает его щеки, и Грейсон отводит глаза. В мгновение ока вся самоуверенность испаряется, уступая место робости, от которой в животе неожиданно теплеет.

Слегка склонив голову, я пытаюсь снова поймать его взгляд.

— Все получится только при полной откровенности.

— Вообще-то я должен был это сказать, — он раздраженно выдыхает и внезапно выпаливает: — Нам нужно обсудить близость.

Я медленно киваю, хотя сердце пускается вскачь. Знала, что разговора не миновать, и заранее тренировалась сохранять беспристрастное выражение лица, чтобы Грейсон не заметил, как все внутри откликается на саму мысль о его прикосновениях. Я прикусываю губу, подавляя готовую вырваться улыбку.

Да уж, «сохранила лицо», ничего не скажешь.

— Ты вообще любишь проявлять чувства? — уточняю я как можно холоднее.

— О, еще как.

Боже правый.

Я чувствую, как щеки начинают пылать.

— Значит, придется...

— Касаться друг друга. И часто, — перебивает он. Голубые глаза наполняются теплотой, которой прежде не было и в помине. Немудрено, что фанатки пачками вешаются ему на шею. Грейсон – огромный плюшевый мишка, запертый в теле двухметрового хоккейного бога с безупречным прессом.

— Есть какие-то возражения? — лениво тянет он, и взгляд медленно скользит сверху вниз по моему телу.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова: мысли забиты тем, как именно Грейсону придется меня касаться. И как удержаться на тонкой грани, чтобы окружающие поверили, будто мне это нравится... хотя, если честно, так оно и будет. Но жизненно необходимо, чтобы Грейсон считал иначе.

Потому что сейчас, пока он бесцеремонно изучает мою фигуру, хочу лишь одного: узнать, каково это – если бы меня исследовали его руки, а не глаза.

В голове полнейший сумбур.

Просто думай о деньгах, которые пойдут на лечение мамы.

— А у тебя есть возражения? — спрашиваю я, удивляясь тому, насколько спокойно звучит голос вопреки оглушительному стуку пульса в ушах.

— Нет, — мгновенно отзывается он.

— Стоит установить правила касательно близости.

На челюсти Грейсона едва заметно перекатывается желвак; он облизывает губы и прочищает горло.

— Согласен. Есть черта, которую ты не позволишь переступить?

Никакой, едва не выпаливаю я, но вовремя прикусываю язык.

Грейсон откидывается на спинку дивана, закинув ногу на ногу и вытянув левую руку вдоль изголовья. При виде того, как напрягаются его мускулы, сердце подпрыгивает к самому горлу.

Ну почему он настолько сексуален?

— Физический контакт должен быть только на людях. Иначе грань между работодателем и подчиненным сотрется. Мы должны помнить, что я по-прежнему твоя ассистентка.

Между нами словно проскакивает искра – воздух мгновенно наэлектризовывается.

— Ассистентка, — он медленно кивает. — Верно.

Грудь с каждой секундой вздымается все чаще.

— И как долго будем разыгрывать паровеу?

Грейсон хмурится.

— В каком смысле?

— Ну, мы же не можем притворяться вечно.

В его взгляде мелькает какая-то эмоция, но исчезает быстрее, чем я успеваю ее распознать и расшифровать.

— Совет директоров примет решение через три месяца. Думаю, тогда и закончим.

И почему сама мысль об этом кажется Грейсону настолько претящей? А может, просто накручиваю себя, и дело лишь в оставшихся трех месяцах, чтобы убедить клуб его не увольнять.

Три месяца.

Хватит ли этого времени на мамино лечение? Врачи говорили, что оно разбито на несколько этапов, и у каждого свои сроки. Впрочем, полагаю, к середине пути станет ясно, есть ли результат. И если терапия сработает, я землю грызть буду, лишь бы и дальше оплачивать счета за лекарства.

Страховой компании еще повезло, что я не торчу под дверью, вытрясая полагающиеся выплаты.