Для многих сердце дома – это кухня, но для нас им всегда была гостиная. Мягкие темно-серые кресла, деревянный журнальный столик, который родители когда-то смастерили вдвоем, семейные снимки... Те самые, что я в ярости сорвала со стен в ту жуткую первую неделю после оглашения диагноза, а мама терпеливо вернула на место.

Ума не приложу, как у нее хватает сил смотреть на них, но когда застукала меня с черным маркером в руке, то строго отчитала. Сказала: то, что настоящее изменилось, вовсе не перечеркивает счастье, которое осталось в прошлом.

То стало лишь первым из множества поводов для разногласий.

Отец все извратил, заставил оглядываться назад и видеть былое в ином свете. Разрушил семью, и во мне не осталось ни капли нежности или тепла при воспоминаниях о прошлом. Над всем, что когда-то было дорогим, навеки сгустил непроглядные тучи.

— Ты занесла инструменты для рисования? Что-то я не заметила их в комнате, — прерывает мама ход моих безрадостных мыслей.

Я иронично выгибаю бровь.

— Решила потянуть время?

— Решила уйти от вопроса? — передразнивает она.

С коротким вздохом я забираюсь поглубже в диван, не отрывая взгляда от каштановых волос матери. Выглядят они совсем как настоящие, но я-то знаю, что это парик. В тот день, когда выпал первый клок, она взялась за машинку для стрижки. Сказала, что рак и так прибрал к рукам поводья жизни, и ей надоело, что болезнь правит судьбой.

Я сглатываю комок, подступивший к горлу при одном воспоминании об этом, и признаюсь:

— Все в камере хранения, — прежде чем мама успевает завести старую пластинку о том, что пора вернуться к рисованию, я подаюсь вперед. — Пожалуйста, мам, просто сорви чертов пластырь. Мы же договорились: никаких секретов. Как насчет ежедневной исповеди? Пусть это будет она.

В маминых глазах мелькает некая тяжесть. Осанка меняется, словно она готовится к сражению.

— Это не то чтобы плохие новости, в прямом смысле слова.

От этих слов я невольно выпрямляюсь.

Потирая висок, мама делает глубокий вдох и поднимает на меня карие глаза. Словно в зеркало смотрюсь – мы почти двойники.

— Доктор Стюарт сообщил, что на рынке появилось новое лекарство, — он поднимает руку, стоит улыбке тронуть мое лицо. — Но пришлось ему отказать.

— Что? — выкрикиваю я, вскакивая на ноги, и тут же осекаюсь, извиняясь за сорванный голос: мама морщится – в голове наверняка невыносимо пульсирует боль. — Мам, какого черта ты отказалась? Больше ничего ведь не помогает!

— Все не так просто, Белла. Препарат новый, и страховка его не покроет.

Малейшая надежда, только что расцветшая в груди, мгновенно увядает.

— И... сколько он стоит? — заикаюсь я, медленно опускаясь обратно на диван.

— Слишком дорого, чтобы об этом вообще можно было рассуждать, а я не позволю тебе влезать в еще большие долги. Нам это не по карману.

— У жизни нет цены, мам.

— Как видишь, есть, и ее уже назначили. Сумма... внушительная, — она поджимает губы. — Мне жаль, Белла, но...

— Сколько? — допытываюсь я. Мама лишь качает головой, и я повторяю уже тверже: — Сколько?

— Цифра пугающая, да и процесс длительный: препарат требует разных дозировок и способов приема...

— Сколько? — настаиваю я.

— Четырнадцать тысяч долларов, — шепчет она. Внутри вновь что-то зарождается, но лишь для того, чтобы оказаться окончательно раздавленным следующими словами: — В месяц.

Я зарабатываю прилично – достаточно, чтобы потихоньку гасить растущие счета из клиники и обеспечивать маму, но это? Она права, я погрязну в долгах. Могла бы наскрести пять тысяч, может, натянуть до восьми в месяц, позволяя недоимкам и задолженностям расти и дальше, но тогда едва-едва наскребем на еду.

Становится жутко, когда я вижу, как последние капли надежды покидают мамино тело. Месяцами убеждала себя в обратном, но только в это мгновение осознаю все по-настоящему.

Мама умирает, и я бессильна что-либо изменить.

Глава 15Грейсон

Киран Эшфорд: Какого черта этот придурок здесь забыл?

Грейсон: Конкретнее, Эшфорд, я не телепат

Киран Эшфорд: Да этот... любитель «ЭмЭндЭмса» гребаный

Грейсон: Чейз Монтгомери???

Грейсон: Какого хрена?

Киран Эшфорд: Без понятия, потому тебя и спрашиваю

Киран Эшфорд: Тупишь

Я несусь – нет, буквально лечу – по коридорам прочь от фитнес-центра. Оставил там своего тренера; тот, наверное, до сих пор стоит с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью, ошарашенный внезапным побегом.

Уму непостижимо.

Мне ясно дали понять: в запасе есть три месяца. Три месяца, чтобы привести жизнь в порядок.

И я вкалываю. Ищу в сети консультантов по работе с горем, прихожу на каждую тренировку и каждый сеанс физиотерапии за двадцать минут до начала. Неистовое, вопящее желание выпить попросту игнорирую – и вот, держусь в завязке уже неделю. Ежедневно хожу на собрания анонимных алкоголиков, делюсь кошмарами, не дающими спать.