— Тогда ты мог бы ответить меня в ближайший безопасный порт, и я наконец обрела бы свободу.

— Ты свободна, моя дорогая. Но ты также принадлежишь мне.

— Это не свобода.

— Если я тебе нужен — свободна.

— Но ты мне не нужен! — выпаливает она.

Мне доводилось сталкиваться с отказами, но этот впервые ранит по-настоящему — словно нож между ребрами, точно в самое уязвимое место.

— Хочешь ты того или нет, я заявил на тебя права, — жестко бросаю я.

— И что это вообще значит? Ну, выжег ты мое имя на моей коже. Это же не магия. — Ее глаза медленно расширяются. — Или магия?

— Кто-то скажет, что да, — осторожно отвечаю я. — Как бы то ни было, мое имя на тебе означает, что ты принадлежишь мне. И дело не только в духовной, душевной или интимной связи. Это способ уберечь тебя от остальных. Это кодекс Братства.

— Ты хочешь сказать, что не клейми ты меня черепом со своими инициалами, меня бы передавали по кругу и насиловали все члены твоей команды? Ты так ими гордишься, а меж тем они кучка безумцев и насильников.

Я качаю головой, понимая, почему она заблуждается.

— Кто-то из них безумец, а кто-то, возможно, был насильником. Я не слежу за ними круглые сутки и не сужу за то, что они творили до того, как вступить в мою команду. Но есть и другие способы причинить тебе вред, милая, и не все они связаны с сексом. На карту поставлены вещи куда более опасные.

— Например?

— Природа выживания.

Она в отчаянии взмахивает руками.

— Ты и твое бесконечное оправдание выживанием! Что за черт побери это вообще значит?

— Это значит, что если бы я тебя не защитил, команда попыталась бы тебя сожрать.

Я оставляю эту правду висеть в воздухе, пока брови Марен хмурятся.

— Сожрать? — повторяет она. — П-почему?

— А почему ты съела сердце своего мужа?

Ее хмурый взгляд становится еще глубже.

— Потому что я… потому что это была месть. Я хотела отомстить за то, как он обращается со мной все эти годы. Хотела показать ему, кто я на самом деле.

— Ты могла просто вырвать его сердце. Не обязательно было его есть.

Она с тревожным трудом сглатывает, на долю секунды на ее лице проступает тень стыда, прежде чем оно вновь становится холодным.

— Я съела его, потому что такова наша природа. Мы — свирепые звери, ты сам так сказал. Мы едим человеческие сердца не только потому, что они вкусные — поверь, это было лучшее из всего, что я пробовала, — но и потому, что это заложено в нашей натуре. Это питает нас куда сильнее, чем печень или почки мужчин, или мозги и сердце любой рыбы.

Она произносит всё это с вызовом, словно подначивая меня испытать к ней отвращение.

Разумеется, я не испытываю ни малейшего отвращения. Я называю ее сородичей свирепыми зверями лишь потому, что так оно и есть, и в моих глазах это высочайший комплимент, который только можно сделать женщине.

— А что, если я скажу тебе, что я и мое Братство — такие же? — решаюсь на признание я. — Что, если твоя кровь дает нам то же самое?

— Кровь? — ощетинивается она. — Ты имеешь в виду кровь русалок? Да, я знаю, она дает вам магию.

— Нет, милая. Я имею в виду кровь любого живого существа. Желательно человеческую.

— Что, как у миног? — спрашивает она, проводя аналогию с нашими подводными собратьями.

Я тихо улыбаюсь.

— У миног. Летучих мышей. Комаров. В каждой деревне, в любом уголке мира есть байки о таких созданиях, как мы, — существах, которым необходима кровь, чтобы выжить, — точно так же, как у них есть легенды о таких, как ты. Вся штука в том, что мир, не желающий верить в сверхъестественное и магию, с легкостью отмахивается от нас обоих, и тем не менее мы существуем. Мы существуем вовсю.

— И как вас называют?

— Вы, в смысле люди? — уточняю я, ценя то, что она отделяет себя от них. — По-всякому, в зависимости от того, откуда ты родом. В здешних краях нас называют мандруго. Дома мы звались дерг-дулай. Но сами себя мы именуем Братством Крови.

— Но я же видела, как ты ешь обычную еду.

— Мы можем есть еду, — отвечаю я. — Некоторые даже любят это дело. И ром с вином, разумеется, без этого никуда. Просто еда нам не нужна для выживания. Хотя, полагаю, это не совсем так, раз мы в принципе не можем умереть.

— Вы не можете умереть? — Она смотрит на меня с ужасом.

Я облизываю губы. Мне, конечно, совсем не улыбается рассказывать ей, как меня прикончить, но и врать не хочется. Не после того, как она была со мной так откровенна.

— Как ты уже успела заметить, дышать нам особо не нужно. Без крови мы ослабнем, и для нашего тела это станет чистейшей пыткой, но от жажды мы не умрем. Единственный способ покончить с нами — это снести нам голову или вырвать сердце, сжечь дотла или разнести в клочья. Во всех остальных случаях, — я щелкаю языком о зубы и ухмыляюсь ей, — мы бессмертны.

Ее брови взлетают вверх, глаза распахиваются синими лунами.

— Хочешь сказать, ты будешь жить вечно?

Я пожал плечом.