Впрочем, я отвлеклась. На самом деле Эрик увидел, как меня несут на руках Ходжеса, и благодаря заклинанию Эдонии мне удалось очаровать его, несмотря на немоту. А может, меня покорила вовсе не магия и не обаяние, а тот факт, что я была красива, обнажена и молчалива. Идеальная игрушка, которую можно и миру показать, и помыкать ею по собственному капризу.

Лишь намного позже, когда я выучила английский и научилась писать, я смогла поведать Эрику и остальным свою историю — ту самую, которую долго сочиняла в голове. Якобы меня похитили из далекой страны под названием Лимонос какие-то пираты, которые вырезали мне язык и выбросили за борт, оставив умирать. Поскольку пираты и без того терроризировали моря и торговые пути, в мою историю охотно верили, а в мире хватало неизведанных земель, о которых никто никогда не слышал. Что еще могло это объяснить? Судя по тому, что мне удалось узнать, сирен здесь называли русалками, считая их выдумкой из мифов и легенд — сказками, в которые верили разве что старые просоленные моряки. Расскажи я им правду о том, откуда я родом, меня сочли бы безумной.

Как оказалось, я вскоре испытала судьбу на прочность в пределах возможного. Спустя год после того, как я лишилась дача речи, язык начал отрастать заново. Он медленно регенерировал, точно так же, как отрастает хвост сирены, если его отрубить, пока в один прекрасный день я снова не заговорила. К тому моменту, как мы достигли материка, лекарь Эрика счел меня чудом, и мне удалось влиться в королевскую семью без сучка и задоринки. Эдония забрала мой голос себе, но помешать ему вернуться она не смогла.

— Все эти раздумья не принесут ничего, кроме печали, поверьте мне, — сокрушается Дафна. — Лучше смириться с тем жребием, что отвел тебе бог. Она умолкает и одаряет меня жалостливой улыбкой, от которой ее круглые красные щеки становятся еще заметнее. — Невзирая на все невзгоды.

И все же все, что я делала последние десять лет — это мирилась с ним. Я больше не хочу мириться. Я хочу дать отпор, пробить себе путь к свободе. Но этот мир над морями жесток к женщинам, независимо от их ранга, и это чужой для меня мир. Я никогда не приживусь здесь среди людей, потому что в глубине души я не одна из них.

Но и сиреной я больше не являюсь. Я просто существую в этом пространстве между мирами, где мне негде приткнуться. Моя душа блуждает в пустоте.

И все из-за того, что я поверила лжи Эдонии.

Внезапно дверь за нашими спинами распахивается, и в зеркальном отражении я вижу Эрика, вваливающегося в комнату.

— А вот и ты, — бросает он мне, его слова невнятно слетают с губ, черный парик съехал набок. Явно пьян. Мой пульс начинает учащаться, стуча в венах, рука нащупывает зуб Нилла и крепко сжимает его. — Моя двуязычная змейка, — фыркает он. Он одаривает Дафну презрительным кивком головы. — А ну брысь отсюда, мне нужно поговорить с моей скользкой женой.

Пожалуйста, не уходи, думаю я, и сердце падает в грудь, когда я вижу, как Дафна семенит к выходу из комнаты. Я уже задыхаюсь.

— Ты опоздала, — заявляет он, останавливаясь в нескольких футах и вглядываясь в меня через зеркало. — Мы с Фердинандом уже прикончили бутылку, ожидая тебя. Еда остывает.

Ох, черт побери.

— Мне сказали, ужин в семь, — стараюсь говорить ровно и спокойно, но покорно. Я одаряю его самой мягкой улыбкой, на какую способна, и смягчаю взгляд, чтобы не выглядеть так, будто бросаю ему вызов.

— Очень сомневаюсь, что тебе так сказали, — усмехается он. — Тебе назвали правильное время, но твой куриный мозг оказался не в состоянии его усвоить, верно ведь?

Моя улыбка слегка меркнет, и я скромно складываю руки на коленях. Он снова превратился в того озлобленного человека, каким был всегда.

— Моя ошибка. Если угодно, я уже готова.

Он хмурится, глядя на меня в зеркало, и его взгляд опускается на мою грудь. Прежде чем я успеваю прикрыть ожерелье, его рука молниеносно вытягивается и вцепляется в акулий зуб.

— Что я говорил тебе по поводу этой мерзости? — произносит он, срывая его с моей шеи, так что цепочка ломается пополам. — Я велел тебе не носить его, это украшение дикарки, а не проклятой принцессы.

Я в ужасе вскрикиваю, поворачиваясь и пытаясь выхватить его у него. Мои пальцы впиваются в его руку, пытаясь разжать его кулак.

— Нет, пожалуйста, не надо, ты же знаешь, как это для меня важно, ты знаешь, что это единственное, что у меня осталось от дома, я…

— Ой, пошла к черту, — бросает он, и за секунду до удара я понимаю, что он собирается меня ударить. Звук пощечины раздается словно взрыв динамита, моя голова отлетает назад, а лицо охватывает пламя от жжения его ладони, но если это все, чем он может меня одарить, что ж, я стерплю.

Но тут он уже мчится к камину и швыряет ожерелье в огонь, а я с криком срываюсь со стула, неуклюже бегу к очагу, чтобы спасти его.

Он удерживает меня, его дыхание горячее и пахнет алкоголем.

— Знаешь, ты нравилась мне куда больше, когда не умела говорить, — шепчет он, наклоняясь ближе, и пламя отражается в его темных, черных как грех глазах. — И еще больше — когда едва могла ходить. Да, пожалуй, тогда ты нравилась мне гораздо больше.