— И я терпеть этого не могла, — цедит она сквозь зубы.

— Ну да, ты вообще склонна многое терпеть с ненавистью, — бормочу я.

— И на то есть веские причины! — выкрикивает она. — Есть много вещей, которые можно ненавидеть.

— Особенно меня.

— Особенно тебя.

— И надо полагать, сейчас я услышу все причины, почему ты ненавидишь капитана, верно? Ладно, давай выкладывай. — Я делаю жест рукой, призывая ее дать волю чувствам.

— Ты груб, — говорит она, подползая ко мне, ее грудь покачивается под глубоким вырезом рубашки, и мне требуется всё усилие воли, чтобы поднять взгляд и встретиться с ее глазами. Они полыхают сияющим синим огнем. — Ты варвар. Ты убийца.

Я одариваю ее ядовитой ухмылкой.

— Как и ты, дорогая.

— Чудовище, — выплевывает она, подползая еще ближе. Пожалуй, слишком близко для комфорта, учитывая, каким чудовищем она может быть.

— Если башмак подходит — носите. Они оба подходят нам.

— Язычник, — говорит она, и ее взгляд падает на мои губы.

— Быть святым до ужаса скучно.

— Ты пытаешь людей.

— Не ради забавы, — говорю я, хотя это отчасти ложь. — Если только они этого не заслуживают, — уточняю я.

В ее глазах вспыхивает огонек.

— Я видела трюм. Я видела, где ты держал команду и моих слуг. Что ты с ними сделал.

Черт. Я не хотел, чтобы она это видела.

— Мы пытали их не ради развлечений, — пытаюсь я объяснить. — Мы не такие… мы занимаемся другим. У Братства есть строгий моральный кодекс.

Она выдает кислый смешок.

— О, я наслышана о вашем пиратском кодексе.

— Нет. Не пиратский кодекс. Кодекс Братства. Мы пираты, да, но не все пираты входят в Братство. Всех, кто входит, вы найдете на «Ночном ветре».

— Значит, вы какой-то культ дьяволопоклонников.

— Так это звучит слишком организованно. Мы делаем лишь…

— То, что необходимо для выживания, — заканчивает она. — Да, я уже слышала это раньше.

— Тогда к этому моменту ты уже должна знать, что это правда. — Я выдерживаю паузу, раздумывая, стоит ли ее провоцировать. Я знаю, что она может быть опасна, но в то же время мне этого хочется. Мне хочется сцепиться с ней, когда она выпускает когти. — Но по крайней мере у нас есть кодекс. У тебя его нет. Я застал тебя за поеданием сердца твоего мужа, будто ты бездомная собака.

Она издает яростный рык и бросается на меня, как львица, ее ногти удлиняются, а зубы превращаются в острые бритвы.

— Будь ты проклят! — рычит она, оказываясь сверху; мои руки намертво вцепляются ей в запястья, пасть щелкает в дюйме от лица, а пальцы пытаются разорвать воздух.

— Моя маленькая монстрица снова вышла поиграть, — ухмыляюсь я, глядя на нее снизу вверх. — Разве ты не знаешь, что меня это только заводит?

Ее ноздри раздуваются, когда она, судя по всему, замечает собственные когти, то, как они вытягиваются из пальцев наподобие орлиных. Затем удивление в ее глазах сменяется гордостью и удовлетворением. Она осыпает меня взглядом.

— Я ведь могу сожрать тебя прямо здесь.

— И я тебя тоже, — парирую я. — Только я бы сделал так, чтобы оно того стоило.

— Ты меня уже поцеловал. — В ее глазах вспыхивает огонек. — И меня это не слишком впечатлило.

Я фыркаю.

— Прошу прощения. Я думал, ты способна это выдержать.

— Я способна выдержать.

— Тогда, пожалуй, я сделаю это снова. Ничего не могу с собой поделать рядом с тобой.

— Потому что ты с катушек съехал, раз твой член встает на такую тварь, как я.

— На шикарную тварь, — поправляю я ее. — И опасную. Я дурак до сильных женщин, до свободных женщин, до тех, кто живет по собственным правилам, кто делает то, что хочет, и плевать хотел на мнение всего мира. Не находишь, что ты идеально подходишь под это описание?

Она на секунду перестает извиваться, и я чуть ближе притягиваю ее к себе, кончиками ее густых мокрых волос щекоча лицо. Она тяжело дышит, а ее взгляд на мгновение отрывается от моего лица, словно она обдумывает мои слова.

— О, просто возьми мой член, чтобы я мог тебя выебать и покончить с этим, — бросаю я.

Она бледнеет, и в меня вонзается ядовитый взгляд.

— Покончить с этим?

— Ага. Чтобы я мог показать тебе небеса, прежде чем ты снова начнешь меня ненавидеть.

— Возможно, я предпочту выебать тебя и ненавидеть одновременно.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, до чего же у тебя бесстыдный рот?

— Никогда. Полагаю, я приберегала его для тебя.

Я криво улыбаюсь.

— Думаю, я бы рискнул своими причиндалами ради одного лишь обещания того, на что способны твои губы и язык, но если говорить честно, я бы предпочту сам поработать языком с тобой.

— Поглядела бы я, как ты попытаешься.

Я смотрю на нее так, будто говорю: «О да?»

С утробным рыком я переворачиваю ее на спину, впечатывая в траву, и она испуганно вскрикивает.