— Что это значит?

Он лишь тупо смотрит на меня.

— Умоляю. Не заставляйте меня вымаливать смерть. Пожалуйста.

Ходжес испускает хриплый, слабый выдох и косится на нож в ножнах у меня на поясе.

Разве я могу его убить? Да, я убила Эрика, и сделала бы это снова. Но Ходжес, хоть никогда и не был со мной особенно добр, оставался верен и по крайней мере не был жесток.

— Я больше не могу мучиться, — выдавливает он. — Позвольте мне вернуться к Богу.

Я сама не замечаю, как рука тянется к ножу и вытаскивает его, клинок дрожит в пальцах. Куда только подевалась вся моя бравада? Еще недавно у меня не возникало проблем с убийством Эрика, поеданием его сердца и просьбами к капитану поласкать меня. Теперь же меня тошнит и выворачивает от одной мысли об убийстве невиновного человека. Куда делась та сирена, что жила во мне?

Похоже, моя человеческая сущность решила задержаться.

— Я отомщу за тебя, — обещаю я, занося лезвие над его сердцем.

— Забудь о мести, — шепчет он. — Тебе нужно лишь бежать. Будь милосердна, принцесса Марен. Отпусти меня. Бог простит нас обоих.

Я делаю глубокий вдох, надеясь, что все существующие боги и вправду простят мне этот грех, и вонзаю нож прямо ему в сердце.

Лезвие уходит по самую рукоять, убивая его мгновенно, и с его уходом воздух в каморке словно становится тише и чище.

Но у меня нет времени оплакивать его или размышлять об ужасах, творившихся в этом трюме. Я должна спасти себя.

Я покидаю трюм, бегу к лестнице и поднимаюсь на орудийную палубу к пушкам. Выбрав одну, я перекидываю ногу через ствол и усаживаюсь верхом; холодный металл приятно и бодряще холодит внутреннюю сторону бедер.

Я отмахиваюсь от женских позывов, которые норовят проснуться в самый неподходящий момент, и продвигаюсь ближе к дульному срезу, отталкивая крышку пушечного порта. Лицо обдает свежим морским бризом. Я уже готова соскользнуть в быстро проносящуюся внизу воду, как вдруг слышу наверху голоса приближающихся матросов и незнакомый женский голос.

Задерживаться и выяснять, кому он принадлежит, у меня нет никакого желания.

Я делаю глубокий вдох и разжимаю руки на конце пушечного ствола.

В ушах свистит ветер, пока я лечу вниз, стараясь оттолкнуться подальше от борта гигантского корабля, чтобы меня не затянуло под киль — без тяжелого платья сделать это куда проще.

Я вхожу в воду ногами вперед, от удара перехватывает дыхание, но я тут же изо всех сил загребаю в сторону, удаляясь от судна. Вода сначала кажется ледяной, но мгновенно становится похожа на вторую кожу, и я плыву, плотно прижав ноги друг к другу, отчаянно молясь, чтобы они наконец срослись в единый хвост.

Но прежде чем это успевает произойти, рассекая темную толщу воды, я осознаю, что дышу ею. Воздух поступает не через нос или рот, а через жабры. Я подношу руку к шее — едва заметные шрамы, оставшиеся там с детства, превратились в настоящие, работающие жабры.

Я радостно выдыхаю и бросаю взгляд на собственные ноги. Пусть в темноте зрение меня не подводит, разглядеть всё в деталях трудно. Я вижу лишь то, что ноги остаются ногами. По их коже лишь пробегает перламутровый отлив, которого раньше не было, да проступает слабый намек на чешую, но в остальном в рыбий хвост они не обратились.

Неважно. Сжимая их вместе, я плыву с невероятной скоростью, а с работающими жабрами могу оставаться под водой столько, сколько пожелаю.

И все же для начала мне нужно добраться до берега, прежде чем решать, что делать дальше. Я запрокидываю голову, глядя на уходящий вперед корабль — огни его фонарей тают во мгле. Пусть мы и движемся в одну сторону, «Ночной ветер» идет много быстрее меня. Мне просто нужно проследить, чтобы не приплыть туда же, куда направляются они.

От этой мысли сердце сжимает знакомая тупая боль.

Что, если я больше никогда не увижу Рамзи? Если следовать этому плану, то вряд ли. В конце концов, именно расставание с ним и было моей целью. Как бы противно мне ни было это признавать, кажется, я к нему привязалась. Этот мужчина — сплошная загадка. Быть может, он тоже чудовище, но это лишь делает его идеальной парой для меня. Никогда в жизни никто не проявлял ко мне такой безумной одержимости и заботы, словно я была драгоценным сокровищем, которое необходимо охранять.

Он убил твою сестру. Он убил бы и Дафну. Да и мать твою, насколько тебе известно, тоже сгубил он, — напоминает мне внутренний голос. — Ты поклялась отомстить, и ничто другое не имеет значения.

— Я сглатываю ком в горле, укрепляя свою решимость, круто разворачиваюсь и продолжаю плыть. Я то и дело выныриваю на поверхность, чтобы сверять курс с берегом, и теперь, когда забрезжил рассвет, ориентироваться становится намного проще.