Мда. Но лучше незаконно, чем против совести отпустить Василису. Тогда бы она и дальше продолжила вредить людям.

Конечно, лучше бы мне было знать об этом до начала ритуала. Но кто же знал, что повернется он в совсем иное русло. Теперь уже имеем что имеем.

— Значит, все держится на одном, — сказал я. — Чтобы она не узнала.

[Значит, будем делать так, чтобы не узнала.]

***

Асина слабость не спала даже на третий день, более того, ночью у нее начались лихорадка и приступы. Я проснулся посреди ночи от ее криков и, вбежав в комнату, увидел, как Сема, которому Ася, похоже, заранее рассказала, что может быть и как с этим справляться, просто прижимал ее, дрожащую и дергающуюся в конвульсиях, к кровати.

На лице у парня не было паники, только холодная решимость, но также в его глазах я не мог не читать искреннюю боль от того, что он не может никак помочь своей любимой, кроме как просто не давать ей упасть с кровати или как-то иначе себе навредить.

Когда все закончилось, я подтвердил, что ничем не смогу помочь и, вздохнув, пошел спать. Мне после ритуала тоже было постоянно не по себе, постоянная слабость и ломота в теле, так что помощником для Семы я был тем еще, а если бы не выспался — и подавно.

Ранним утром, когда я вошел, в комнате пахло травами и медом, шторы были задернуты наполовину, и в сером зимнем свете лицо на подушке казалось восковым.

Она лежала, укрытая до подбородка, темные волосы прилипли к вискам. Сема сидел рядом на табурете, как на карауле, и грел в ладонях кружку, от которой поднимался горький пар. Кружка была за ночь не первой.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Ася, не открывая глаз. — Можешь не красться, я не сплю.

— Как ночь?

— Тепло. — Она открыла глаза и усмехнулась краем губ. — Даже слишком. И хватит смотреть так, будто прикидываешь, сколько понадобится венков на могилку.

— Я прикидываю, сколько трав уходит в день на эти настои. Разоримся.

— Не разоримся. Травы мои, с грядки, а Сема заваривает экономно.

Сема, не поворачивая головы, поправил ей одеяло у плеча. Ася переждала, пока он закончит, и приподнялась на локте. Он тут же подсунул ей под спину вторую подушку.

— Петр, — сказала Ася. — Слушай один раз, чтобы потом не спрашивать. Бояться тут нечего, удивляться тоже. Штопор был вещью. Из вещи сила идет мертвая, процеженная, ее только принимай. А в этот раз я вобрала силу с живого человека, напрямую. Живая сила куда агрессивнее, в ней чужой норов и чужая злость, и тело теперь ее перемалывает. Это норма, а не болезнь.

— Сколько так будет продолжаться?

— Недели две. Может, три. — Она откинулась на подушку. — Приступы будут реже, потом кончатся. Нужно переждать, и все.

— Что нужно от меня?

— Ничего. За мной есть кому смотреть.

— Идите, Петр Алексеевич, — подтвердил Сема. — Я тут.

Я постоял еще секунду, потом кивнул и пошел вниз.

Зал встретил меня утренним холодком и пустотой. Не то, чтобы я каждый день спускался сюда последним, скорее наоборот. По привычке прошлой жизни я часто просыпался еще затемно. Но сейчас, когда я понимал, что ребята не спали и что они не спустятся в торговый зал, стало как-то тоскливо.

За почти год, что я провел в этом мире, я привык к компании куда больше, чем думал. За окнами лежала белая улица, снег за ночь подновил сугробы, и по свежей целине к рынку уже тянулась первая цепочка следов.

Лиза в своей раме справа от входа сделала медленный пируэт вместо приветствия. Хоня сидел на прилавке ровно посередине, поджав лапы. С тех пор как Ася слегла, он взял манеру дежурить именно там, будто прилавок теперь числился за ним.

— Подвинься, — сказал я.

Кот отошел на край. Я включил плитку, поставил на нее чайник, завел часы над прилавком и, пока зал прогревался, достал счетную книгу.

Первый покупатель вошел вместе с клубом морозного пара.

Женщина лет тридцати, в добротной шубе и пуховом платке, купеческого сословия, судя по выправке и по кольцам. Лицо у нее было серое от недосыпа, глаза запали.

Она остановилась у порога и оглядела зал так, будто еще решала, туда ли попала. С платка ее сыпался тающий снег, а под мышкой она держала муфту, которую, судя по красным пальцам, всю дорогу не надевала, скорее всего потому что банально забыла.

— Проходите к прилавку, — сказал я. — Тут теплее.

— Мне сказали, вы артефактами торгуете. — Она подошла, стягивая рукавицы. — И что у вас всё честно.

— Торгую, все верно. Чем могу помочь?

Она помолчала, собираясь, и заговорила разом, будто прорвало:

— Сын у меня. Четвертый месяц ему. Ночами кричит, не спит совсем, час подремлет и опять в крик. Днем ничего, днем на руках спит. А свекровь говорит, сглазили. Соседка, говорит, смотрела нехорошо. Велела оберег купить, да не абы какой, а подороже, чтобы уж наверняка.

[Бедная, жалко ее прям.]

— Жара у мальчика нет? — спросил я.