Колокольчик отзвенел ей вслед, извозчик за окном тронул, и в зале остался запах сдобы.

[Как же тебе повезло, милый.]

— Сам удивляюсь.

***

Старьевщик явился под конец того же дня, в сумерках, и вошел спиной вперед, втаскивая за собой мешок размером с себя самого.

— Хозяин! — объявил он, отдуваясь. — Товар принимаешь? Волшебный товар, отборный!

— Показывай, — отозвался я.

Он развязал мешок, и из мешка пахнуло погребом и нафталином.

Опрокинул он его над прилавком широким жестом, от души. Посыпалось: медные пуговицы вперемешку с гнутыми ложками, поверх легла связка подков, следом выкатились костяные игральные кубики, а последней вывалилась жестянка с двумя образками. Хоня на дальнем краю прилавка приподнялся и посмотрел на эту лавину с холодным осуждением.

— Подковы счастливые, — начал старьевщик, тыча пальцем. — Кубики заговоренные, у пьяного шулера взял, честное слово. Ложка вот эта…

— Погоди, — сказал я. — Дай я сам.

Я перебирал кучу не спеша, вещь за вещью. Пуговицы были пуговицами, подковы подковами. От кубиков и одного образка тянуло чужой маной, но не работой, а именно душком, как перегаром. Старьевщик следил за моими руками жадно, подавшись вперед всем корпусом.

На самом дне, под жестянкой, лежал костяной гребень. Я взял его, взвесил в ладони и надел монокль.

Контур был. Слабенький, истертый, но живой: тонкая вязка вдоль спинки, работа старая и когда-то добротная. Волосы под таким гребнем не путаются, колтуны расходятся сами. Вещь на грош, но вещь.

— Вот это, — сказал я, снимая монокль, — беру. Остальное лом.

— Как лом?! — Старьевщик задохнулся. — А подковы? А кубики, я же говорю, шулерские!

— Кубики у тебя надышанные, а не заговоренные. Лежали рядом с чем-то настоящим, вот и все их волшебство. Хочешь проверить, кинь их сто раз и посчитай. Выпадать будет как у всех, поровну.

— Так шулер же божился…

— Шулер оттого и шулер. За гребень даю триста.

— Тысячу давай! — Он вскинулся, но уже по привычке, без огня.

— Даю столько, сколько он стоит. Больше не дам, меньше не предложу. Решай сам.

— А ежели я тебе еще что настоящее принесу, — старьевщик прищурился, уже прикидывая, — возьмешь?

— Конечно, почему нет? Принесешь нормальное — возьму, заплачу по совести.

Мы ударили по рукам. Старьевщик сгреб свой лом обратно в мешок, получил свои триста рублей и пошел к двери заметно бодрее, чем входил.

Я хмыкнул.

— Петр Алексеевич! — донесся сверху Семин голос. — Помогите! Асе хуже стало!

Глава 4

Асю било сильнее, чем когда-либо прежде. Настолько, что Семе пришлось залезть на кровать и прижимать ее руки своими руками, а ноги — ногами.

— По счету, Асенька. Дыши! Слышишь меня? Раз. Два, — говорил он.

Я влетел в комнату.

— Петр Алексеевич, отвар на тумбе! У меня рук не хватает, — выкрикнул он.

Я схватил кружку, одной рукой, как мог, прижал Асину грудь, чтобы хотя бы примериться и начал вливать глоток за глотком. Ася пила через раз, настой тек по подбородку.

— Дыши на счет, Ася. Я тоже здесь. Четыре, — проговаривал я.

— З-знаю, что з-здесь, — выдавила она сквозь дрожь. — В-вот радость-то…

Я смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. Сначала костяшки были почти чисто белыми, но минут через пять приступы стали реже и пальцы начали то и дело разжиматься. Еще минут через пять дрожь спала до мелкой, еще через минуту Ася обмякла совсем, бледная до синевы под глазами, мокрая, как из бани.

— Все, — выдохнула она. — Прошло.

Сема опустил ее на подушку, забрал у меня кружку, заглянул в нее, оценивая, сколько влили. Ася полежала с закрытыми глазами и проговорила, не открывая их:

— Я вам повторяю. Это само пройдет. Не маячьте над душой, оба.

— Я и не маячу, — сказал Сема. — Я сижу.

— Вот и сиди. А ты иди вниз, у тебя лавка заперта среди бела дня. Убыток один.

Я спустился, отодвинул щеколду, перевернул табличку обратно. Зал стоял тихий, нетронутый, за окном все так же валил снег, будто наверху ничего и не было.

[Это могло выглядеть хуже, но она права. Более серьезный приступ — это просто большая порция силы, что была ассимилирована ее телом. Я слежу за ее состоянием, и в целом оно не ухудшается, а улучшается. Она правду говорит, тело справляется.]

— Держи меня в курсе.

***

Еще один примечательный клиент пришел через день, ближе к обеду, и я узнал породу с порога: пальто дорогое, но носимое с небрежностью, взгляд еще от двери пошел по полкам.

Ходил он долго и с явной системой: вдоль витрин прошел не задерживаясь, у полок с разносортным товаром, для которого не нашлось конкретных категорий сбавил шаг, перчатки снял, но руки держал за спиной, как в чужом музее. Хоня проводил его поворотом головы от двери до дальнего угла и обратно, ни разу не шевельнув корпусом.