Дети домывали с локтей глину, а я поставила тесто, мягкое, живое, на молоке и масле, и, пока оно подходило, покрошила и размяла сыр. Потом раскатала лепешки, завернула края лодочкой, защипнула углы, острые, как нос у корабля, и в каждую серединку положила сыра полной горстью, не жалея. «Сыра клади, не бойся. Тесто это лодка, сыр это море». Я и клала, как учили.

Лодочки ушли в печь, на чистый под, и скоро по дому поплыл запах. От него у меня защипало в носу, и я отвернулась к печи, будто проверяю жар.

Перед самой готовностью я выдвинула лодочки, вбила в серединку каждой по яйцу и вернула в жар, на минутку, чтобы белок схватился, а желток остался живым. Сверху по кусочку масла. И на стол.

Дети онемели. Тишка смотрел на золотой глаз посреди лодочки так, будто ему подали жар-птицу.

— Это чего? — спросил он шепотом.

— Хачапури. Хлеб с сыром, по-заморскому. Есть надо так, глядите. Ложкой мешаете желток с сыром, по кругу, не спеша. Потом отламываете край и макаете. Край это весло, серединка море. Ну, с богом.

Первую минуту за столом было слышно только ложки. Потом Тишка поднял на меня глаза, и в них стояло выражение человека, у которого только что перевернулась картина мира.

— Это ж… — Он не нашел слова и махнул куском теста. — Это ж лучше сахара!

Лиля ела по всем правилам, мешала по кругу, макала весло в море, а доев, собрала кусочком теста все до последней капли и посмотрела на меня долгим взглядом. Потом на печь. Потом опять на меня. Перевожу без словаря, моя девочка хочет добавки.

«Ну вот, тетя Манана, — сказала я про себя. — Помянули. Руки помнят, права ты была.».

Кузьме досталась корка с сыром, и он умял ее, забыв все свое кошачье достоинство. А я, глядя на сытые и довольные лица, уже прикидывала цену. Солдатам такое можно ставить втрое против сдобной лепешки, и брать будут, за таким и командиры в очередь встанут. Лодочка моя, похоже, только что спустилась на большую воду.

А на следующий день, пришли солдаты.

20

Я их ждала, если честно, и подготовилась, как готовятся к приемному дню. С вечера все приготовила и отмерила, утром замесила два теста, пресное и второе на простокваше, остатки Зосиных крынок у меня как раз скисали в погребке и просились в дело.

Два десятка лепешек, половина с крапивой и яйцом, половина простых, легли под чистую тряпицу горкой. Я то и дело поглядывала на пролесок. И все равно прозевала. Явились они вчетвером и совсем с другой стороны, от дороги.

Первым гостей объявил Кузьма, сел столбиком на своем пеньке и уставился вдоль дороги. Следом, без единой команды, пришел в движение мой гарнизон. Тишка возник у стола с горкой, одернул рубаху и сделал лицо приказчика. Лиля скользнула в дом, на свой пост у печи, только мелькнул подол. Молодцы, отметила я про себя. Оставалось соответствовать, и я вытерла руки о передник и вышла к калитке..

— Хозяйка! — Ланс сиял, как начищенный котелок. — Принимай пополнение! Это Брок и Митяй, они мне вчера весь вечер не верили, что в этой глуши лепешки лучше городских. Пусть теперь сами позорятся.

Брок и Митяй, два здоровенных лба, топтались у калитки и старательно делали вид, что зашли случайно. Кошели у обоих были уже в руках.

Первую пару лепешек я подала на пробу, горячими, из-под тряпицы. Заворачивал уже Тишка, я только глазом успела повести, а он подхватил, и заворачивал в лопуховые листья, чистые, лопушиной стопкой с утра запаслась Лиля, сама, никто не просил. Лист к лепешке, уголки подвернуть, подать двумя руками. Где он этому выучился, на базаре ли подсмотрел, сам ли сообразил, но выходило у него ловко.

Брок оказался рыжим, конопатым и громким, Митяй чернявым и основательным, ел он так же, как, подозреваю, служил, молча и до полного результата. Торговля заняла четверть часа. Лепешки с начинкой я отдавала по медяку за пару, простые по медяку за три, и это была цена честная, даже скромная, я нарочно не задирала. Мне нужен был постоянный доход, а солдат, он как покупатель верный, если его не обдирать, будет ходить, как на службу, и товарищей приведет.

Расчет оказался верным с первой же лепешки. Брок надкусил, замычал, посмотрел на Ланса с укором.

— И ты молчал? Мы там жуем казенную подошву, а тут вот это вот?

— Я не молчал, я вам два дня говорил, — с достоинством отозвался Ланс. — Хозяйка, ты не слушай его, он у нас из города, избалованный. Заверни ему еще пару, пусть учится родину любить.

Митяй съел три подряд молча, вытер рот и спросил, бывают ли с мясом.

— Будут, — пообещала я. — Со временем.

А под конец торговли я выставила главный козырь. Лодочки.

Испекла их с утра четыре штуки, на пробу, сверх лепешечного счета, и теперь поставила перед служивыми одну, разрезанную на четверых, угощаю, мол, знакомство обмыть. Дальше можно было не рекламировать. Над столом стало тихо. Так тихо, что слышно стало, как в загоне возится и ворчит на кого-то Сирена. Четыре куска исчезли одновременно, а потом четыре человека замерли, каждый по-своему. Ланс застыл с куском на весу, прожевал, посмотрел на остатки лодочки, на меня, опять на лодочку.

— Хозяйка, — сказал он проникновенно. — Это что было?

— Хачапури. По-нашему, лодочка. Хлеб с сыром и яйцом.