Мука в лавке была дороже базарной, я это знала и шла на это сознательно, оборот важнее экономии. Зато лавочник, почуяв во мне постоянного покупателя, взвесил без обвеса, сам, я даже попросить не успела, и предложил на будущее отпускать мешок под запись, до вечера, если торговля прижмет. Кредит доверия в деревне стоит дороже любой скидки, я оценила. А на обратном пути завернула к мельничихе, по Зосиной наводке. Мельничиха, могучая тетка с руками как у молотобойца, выслушала меня, вытирая ладони о фартук, и переспросила с недоверием.

— Сыворотку? Тебе? Да я ее свиньям лью, кто ж ее берет.

— Я беру. Ведро за медяк, забирать буду по утрам. Идет?

— За медяк. — Она посмотрела на меня, как смотрят на городских, которые платят за помои. — Слышь, а тебе на что? Поросенка, что ль, завела?

— Тесто на ней ставлю. Лепешки мои пробовала? Вот на ней и пышность.

— Ишь ты. — Мельничиха хмыкнула, но медяк взяла и ведро пообещала держать с вечернего удоя, только приходи со своей посудой. Носить сыворотку я определила Тишку, ему по утрам как раз выходила прогулка до мельницы, а заодно и лишние глаза на дорогу, кто едет, кто идет, в хозяйстве все сгодится.

Ну и пусть смотрит, как на чудачку. Сыворотка в тесте это пышность и кислинка, мои лепешки скажут ей спасибо.

Вечером того же дня я дошила Тишке рубаху из ситца попроще, серого, мужского, я такой специально взяла при покупке. Вручила после ужина, буднично, как выдают спецовку.

— Примерь. Велика, так это на вырост, ты вон как на каше прешь.

Тишка влез в рубаху, одернул, повел плечами. Рубаха была велика ровно на одно лето. Он прошелся до двери, как Лиля тогда, только по-своему, вразвалочку, сунул руки за пояс, посмотрел на рукава.

— Справная, — вынес он вердикт себе, тем же тоном, что сестре. И добавил, глядя в сторону. — У меня своей рубахи не было. Батина перешитая была. А своей вот. Не было.

— Теперь есть, — сказала я. — Носи.

Тем же вечером я нарезала у ручья лозы и начертила Тишке на земле корзинную науку. Крестовина из толстых прутьев, это дно. Стойки кверху, это ребра. А дальше веди прут змейкой, перед стойкой, за стойку, и прижимай ряд к ряду плотно, чтоб щели не было.

— Как забор плести, — сообразил Тишка.

— Он самый и есть, только круглый. Держи. Испортишь прут, не беда, лозы у ручья на сто корзин.

Он просидел над крестовиной дотемна, сопел, распускал, начинал заново. Я не помогала, только поправляла словом. Корзина не миска, за вечер не дается, но начало он положил правильное и спать пошел, оглядываясь на свою крестовину.

В следующий раз солдат я услышала раньше, чем увидела. От пролеска гудело, как от улья, шестеро шли развернутым строем, и двое новеньких, которых я еще не знала, тянули шеи, разглядывая мой двор, как достопримечательность. Ланс с порога предупредил, что это еще цветочки.

— Про тебя, хозяйка, уже два костра знают. Ты давай пеки больше, а то мне вчера Брок чуть в ухо не дал, я его лепешку съел. Случайно.

Пекла я в тот день сорок штук, заходами, с рассвета, и ушли все, до последней. Брали уже не на себя, на товарищей, с каждым покупателем уходил заплечный мешок гостинцев на пол-отделения.

А главный спрос в тот день был уже на лодочки. И не только спрос.

Слава их, как выяснилось, добежала до лагеря вперед дозора. Митяева тряпица с гостинцем для десятника сработала лучше любого глашатая, и шестеро с порога, еще не поздоровавшись толком, спросили, есть ли те самые, с сыром и глазом. А следом Ланс приосанился, прокашлялся и выдал главное, как рапорт.

— Тебе, хозяйка, похвала. От самого.

— От кого от самого?

— От командира. — Ланс понизил голос, будто командир мог услышать его через лес. — Дело так было. Митяй лодочку десятнику снес, а десятник вечером у костра ее развернул. А командир мимо шел. И учуял. У него нюх, сама понимаешь, драконий. Подошел, спрашивает, что это у вас и откуда. Десятник чуть не подавился, но доложил, как есть. Мол, хозяйка тут одна печет, на отшибе, при деревне.

— И что командир?

— А командир отломил, съел и помолчал. — Ланс поднял палец. — А потом велел передать хозяйке похвалу. Так и сказал, передайте хозяйке, что руки у нее правильные. У нас, чтоб ты знала, от него такого месяцами не слышат. Брок вон за весь год одну похвалу получил, и ту за то, что с вышки не свалился.

Солдаты заржали, когда Ланс добавил про вышку, Брок покраснел до ушей, а я мешала тесто и переваривала новость. Выходило занятно. Тот самый лорд, с которым Элеонору когда-то сговаривали и из-за которого, если разобраться, ее и вышвырнули из дома, ел мою лодочку у солдатского костра. Мир тесен, а лес и подавно. Сам он в той истории, положим, был виноват не больше моего. Но заводить с лордами знакомства я все равно не собиралась. Лорды это хлопоты, а хлопот у меня и своих полное хозяйство.

А похвалу возьмем. Я приняла ее молча, с достоинством, как премию от начальства, и про себя отметила, что тетя Манана сегодня может мною гордиться. Ее лодочки дошли до драконов.

Дюжина, испеченная в то утро как по чутью, ушла, не остыв, и на послезавтра заказали еще.

— Хозяйка, ты только никому больше не пеки, слышишь? — спохватился Ланс. — Маршрут наш. Только нам.