Тишка крутился при копке неотлучно, оттаскивал, подносил, выпросил подержать саперную лопату и к ужину уже знал слова «водоносный слой» и «плывун», о чем прочитал нам с Лилей целую лекцию, важную, с повторами, в которых я без труда узнала интонации солдатиков. Лиля в разгар копки вынесла работникам по кружке холодного кипрейного чая, сама, на дощечке, как на подносе, и стояла рядом, пока не выпили и не вернули посуду. Брок сказал ей, спасибо, хозяюшка, и она ушла в дом с прямой спиной, унося кружки, как знамя.

Вечернее подсчеты в тот день, вышли богатые. Тридцать четыре медяка разошлись по кучкам, мука, приклад, оборот, и узелок мой потяжелел еще на пять монет. Я взвесила его на ладони. До мешочка Марты, который она сунула мне на прощание, было еще далеко, но узелок уже не звенел сиротливо, узелок уже позвякивал.

Одно только било по моим планам. Сырный круг ушел весь, до последнего ломтя, а лодочек заказали еще. Благо завтра-послезавтра базар, и хуторская тетка обещала держать для меня товар. Возьму два круга, решила я. А сговоримся, так и все три.

К слову, о вечерах. Вечера у нас к этому времени сложились в свой порядок, прочный, как расписание смен. После ужина каждый садился за свое. Тишка плел, вторая корзина шла у него уже втрое быстрее первой и вдвое ровнее, руки привыкли и работали сами. Лиля перебирала сушеную траву, у нее там образовалось целое аптечное хозяйство, пучки она пересматривала, перевязывала, раскладывала по кучкам, кипрей к кипрею, ромашка к ромашке, и попробуй кто перепутай. Я шила или считала. Кузьма спал на печи, изображая надзор. Светил нам на всех мой жирник, плошка с топленым салом и фитилем из суровой нитки, я смастерила его в первый же торговый вечер, когда поняла, что с деньгами надо сидеть при свете, а жечь растопку на это добро не напасешься. Огонек у жирника ровный, желтый, уютный.

День выдался серый, с мелким дождем, из тех дождей, что зарядят с утра и стоят стеной до темноты. Куры сидели в бочке, высунув головы, и взирали на осадки с личной обидой. Яму за ночь наполнило дождевой водой на локоть, и Тишка, в мешковине на плечах, бегал ее вычерпывать, потому что, стенки раскиснут. Вычерпал. Дело свое он теперь понимал. Дозор в такой день не приходил, дорога развезлась, и мы просидели в доме, у печи, за домашними делами.

Дождь стучал по новой дранке, и дранка держала, ни одной капли, я специально прошлась по всем углам и мысленно еще раз похвалила Тима. Печь топилась, в доме стояло сухое тепло, пахло травами и хлебом, и дождь при таком раскладе был уже уютным.

Я села за шитье, у меня из ситцевых остатков шла юбка, себе, простая, рабочая. Дошло, наконец, и до себя, а то одеваю всех, кроме собственной персоны, непорядок. Тишка у окна доплетал вторую корзину. Лиля устроилась возле меня с нитками.

За этим сидением Тишка и спросил. Не отрываясь от лозы, буднично, как про погоду.

— А ты чего одна живешь? Ну, вообще. Мужика нет, детей нет. Городская, а тут. Чего в город не вернешься?

Лиля перестала перематывать нитки. Не повернулась, но по спине ее было видно, что слушает.

— Так сложилось, — сказала я ровно, продолжая шить. — Одна и одна. Что было, то прошло, ворошить незачем. А в город возвращаться не к кому, там меня никто не ждет. Тут хоть курам нужна.

— И нам, — сказал Тишка тихо.

Сказал и заработал прутом с удвоенной скоростью, потому что такие слова у него, я так поняла, проскакивали помимо воли. Я и виду не подала, что слышала. Только стежки у меня пошли почему-то вкось, пришлось распустить и перешить.

Также я проверила посуду в темнушке. Глина подвялилась ровно, как надо, стенки посветлели, зазвенели под ногтем суховато, но до конца еще не дошли. Я подровняла кромки мокрой тряпицей, загладила пару трещинок на Тишкиных кривобоких и вернула все под надзор. Посуда, считай, дошла. День-другой для верности, и можно обжигать.

Потом был чай. Кипрей дошел, потемнел, и заварка из него вышла густая, красноватая, с медовым духом, я, честно говоря, сама не ожидала, что настолько похоже на чай из моей прошлой жизни. Пили втроем, из двух кружек и миски, вприкуску со вчерашней лепешкой. Тишка выдул две порции и заявил, что в городе за такое деньги дерут. Я записала это заявление в раздел перспективного планирования.

А вечером, у жирника, мне не давала покоя Зосина новость. Зося, принесши днем масло, выложила ее вместе с комом.

По деревне ходит чужой человек. Городской, сытый, в справном сюртуке, ростовщик, Мордусом кличут. Ходит и выспрашивает. Про меня. Кто такая, откуда взялась, чем живу, что за дети при мне, много ли торгую. Лавочника расспрашивал, у колодца бабам вопросы задавал, ласковый такой, все с улыбочкой.

А еще, сказала Зося, понизив голос до полного шепота, этого самого Мордуса на днях видели у Фаронов во дворе. Сидел под яблоней, чаи гонял, как родной, и Гризельда вокруг него павой ходила.

Я поблагодарила за новость и до вечера об этом не думала, день не давал. А у жирника задумалась. Ростовщик, который расспрашивает про меня. Гризельдино «в хорошие руки отдадим», сказанное сгоряча у моей калитки. По отдельности это были кусочки, а вместе складывалось во что-то мутное и нехорошее.