Смотреть, как они ели, было тяжело. Я на своем веку повидала всякого, но такое забыть не дается. Тишка ел быстро, по-волчьи, пригнув голову и левой рукой прикрывая миску сбоку, сам, наверное, не замечал, что прикрывает. Лиля ела мелко и часто, как птица, и после каждой третьей ложки взглядывала на брата. Оба давились, обжигались и не останавливались.

Я в их сторону старалась не смотреть. Подкладывала молча, когда миска пустела, и все. Разговоры за таким обедом были лишние.

Доев, Тишка отодвинул миску, вытер рот и перешел к делу. Видно было, что речь он готовил заранее, может, еще в бурьяне.

— Условия обговорить надо, — солидно начал он. — Ты вчера говорила, медяк в неделю. Когда первый?

— Когда дела пойдут, тогда и первый. Сейчас в хозяйстве денег нет, врать не стану. Пока плата такая, харчи два раза в день, угол теплый и одежда к холодам. Вон ситец лежит, и полотно есть. Сошью.

— Одежда. — Тишка пожевал губу, прикидывая. — Лильке сперва. Ей платье надо, у ней совсем худое.

— Лильке платье, тебе рубаху, обоим по очереди, — согласилась я. — Еще условия?

Тишка подумал. Поскреб затылок, покосился на сестру.

— Уходить захотим, держать не будешь. И вещи наши не тронешь.

— Дверь в обе стороны, я говорила. Вещи ваши мне без надобности, своих хватает. Все?

— Все. — Он помолчал и добавил, глядя в стол. — Работать я умею. Ты не думай. Я и воду, и дрова, и за скотиной ходил. Это я просто. Уточнить.

— Верю, — сказала я. — Вот после обеда и начнем.

А потом Лиля сделала то, от чего у меня внутри все перевернулось.

Доела, аккуратно собрала со стола крошки в ладошку, отправила в рот. А корку от лепешки, последнюю, недоеденную, зажала в кулачке. Кулачок опустился под стол и больше не показывался. Сидела она прямо, смотрела перед собой, и только костяшки на опущенной руке побелели.

Я встала, взяла с горки целую лепешку, завернула в чистую тряпицу и положила перед ней на стол.

— Это твое. Про запас. Носи с собой, куда хочешь клади, никто не тронет. А завтра покажу, где у нас хлебный ларь, будешь при нем заведующей.

Лиля посмотрела на сверток. На меня. Опять на сверток. Потом медленно, одной рукой, притянула его к себе и прижала к животу, вместе с коркой. Тишка сидел и смотрел на все это, и челюсть у него ходила, будто он что-то дожевывал, хотя жевать было уже нечего.

Слово «у нас» я уронила как бы между делом. Никто его не подхватил, но и не возразил никто.

После обеда я объявила осмотр.

— Работника принимаю, осмотр положен. Порядок такой. Нос покажи.

— Чего его казать. — Тишка попятился. — Нос как нос.

— Нос как нос набок не смотрит. Сядь.

Нос оказался цел, разбит, распух, но кость на месте. Ухо, за которое его таскали, горело и припухло по краю. Ссадины, цыпки, короста на локте. Я развела в теплой воде ромашку из своей тряпицы, промыла ему нос и ссадины, на локоть налепила размятый лист подорожника и примотала чистой тряпочкой. Тишка шипел, дергался, косился на дверь, но сидел. Досидел до конца, встал и одернул рубаху так, будто это он мне сделал одолжение.

Лилю я осматривать не стала. Вымыла ей руки с ромашкой, смазала цыпки топленым салом. Девочка далась молча, только пальцы у нее в моих ладонях сначала были деревянные, а к концу отошли, потеплели. Пока я возилась, за спиной у нас звякнула о чугунок ложка, Тишка добирал остатки. Лиля обернулась на звук раньше меня.

Я отметила это про себя и промолчала.

Дальше был рабочий день. Работник нанялся, работа стояла и ждала, вторая половина двора как раз ждала с бурьяном до пояса.

— Смотрите и запоминайте, — сказала я, выведя обоих на некошеную половину. — Трава траве рознь. Одна кормит, другая лечит, третья только место занимает. Кто разбирается, тот с голоду не пропадет нигде. Начнем с главного. Вот это крапива, и это наша кормилица номер два, после кур.

Учеба пошла с ходу, на руках. Крапиву рвать через тряпку, верхушки в одну кучу, на еду, стебли в другую, вязать и сушить, зимой и в суп пойдет, и курам в мешанку. Лебеду показала, листья молодые в тесто. Ромашку, ту, что у крыльца, мелкую, пахучую, велела собирать отдельно и бережно, это аптека. Полынь показала, серебристую, горькую, от моли и от блох. У пижмы остановила обоих.

— Эту желтую не трогать. Красивая, а ядовитая. В дом пучок от мух можно, в еду никогда, курам никогда. Запомнили?

Тишка кивнул и тут же пересказал все своими словами, коротко и точно, как рапорт. Голова у парня работала дай бог каждому. Работал он зло, быстро, охапки таскал больше себя и все поглядывал, вижу ли я, сколько он натаскал. Я видела и молчала. Похвалишь такого раньше времени, решит, что норму можно сбавить.

А вот Лиля меня удивила.

Она ходила по бурьяну медленно, смотрела под ноги и вдруг присела. Потом встала и подошла ко мне, держа что-то в горсти. В горсти лежала ромашка, та самая, мелкая, аптечная, с десяток головок, одна к одной, ни одной пустой или осыпавшейся.

— Правильно, — сказала я, принимая. — Она самая. Глаз у тебя, Лиля, алмаз.