Моя голова склоняется на плечо Рука. Он почти доел картошку и, приподняв бровь, предлагает мне последний кусочек.

— Ешь сам, — говорю я. Он проглатывает его и выбрасывает пустой лоток в ближайшую урну. Его рука свободно ложится мне на бедро, пока я держусь за его локоть, и мы наблюдаем за прохожими. Шум голосов нарастает, танцующие кружатся, и если бы стремление к жизни в мире и покое можно было воплотить в движении, то это выглядело бы именно так.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает Рук, и я обнаруживаю, что сразу же киваю.

— Я думала, ты не танцуешь, — говорю я, понизив голос и пытаясь подражать его суровым словам из того вечера в «Соньо».

Он усмехается.

— Ты — исключение, помнишь?

Я улыбаюсь, когда он увлекает меня за собой. Мы обнимаем друг друга и начинаем покачиваться в такт музыке. Я прижимаюсь щекой к его груди, пока он мягко кружит нас в танце. После всего, что я совершила, и всей боли, которую я причинила, я не знаю, заслуживаю ли я покоя, но ничего не могу с собой поделать — я всё равно хочу его.

Тихие переливы музыки гармонируют с ритмом голосов, почти как колыбельная.

И тут я замечаю, что кто-то наблюдает за мной сквозь толпу.

Я моргаю раз, потом другой.

Это та самая знакомая «пустая», которую я уже не раз видела из окна поезда.

— Эй, — говорю я и поднимаю голову.

Она разворачивается и начинает бежать, и я бросаюсь за ней раньше, чем успеваю об этом подумать. Я преследую ее через всю станцию, под аркой и вниз по лестнице.

— Подожди! — кричу я. — Пожалуйста, подожди!

Она ныряет в лестничный пролет, который ведет вниз, к туннелям.

— Пожалуйста! Хватит бежать! — кричу я. — Кто ты такая?

Она оглядывается назад и спотыкается, позволяя мне догнать ее. Я хватаю ее за локоть и прижимаю к стене.

— Ты следишь за мной?

Она качает головой и пытается вырвать руку из моего захвата.

— Нет, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Просто скажи, кто ты.

Наконец она перестает сопротивляться и обмякает, прислонившись к стене, ее грудь тяжело вздымается от рваных вдохов. У нее была фора, но я в гораздо лучшей физической форме. Я слышу шаги позади себя и знаю, что это, должно быть, Рук, но он держится поодаль, давая мне пространство.

— Ты так похожа на мою бывшую няню, — шепчу я. — Но ты не можешь быть ею.

Глаза женщины бегают из стороны в сторону, ища путь к отступлению.

— Я Грета, — наконец говорит она. Устало. — Я ее дочь.

Я хмурюсь.

— У нее не было детей, а ты старше меня. У нее не было детей, — настаиваю я, словно моя уверенность может сделать это правдой.

— На семь лет старше тебя, — говорит Грета. — Она никому не рассказывала обо мне.

Мои мысли останавливаются.

— Почему?

Грета бросает на меня испепеляющий взгляд, теперь, когда она отдышалась. Почему-то она уже ненавидит меня. — Убери от меня руки, и я отвечу на твои вопросы.

— Ты не убежишь?

Она качает головой, и я ослабляю хватку, но остаюсь достаточно близко, чтобы не дать ей снова сорваться с места.

— Начинай говорить, — произношу я. — Почему она тебя скрывала?

Грета разглаживает переднюю часть своей туники.

— Из-за того, кто я такая, — отвечает она просто, но я вижу, как неуютно бегают ее глаза.

— Хранительница, — догадываюсь я, вглядываясь в ее лицо, но у нее светло-каштановые волосы без единого намека на фиолетовый оттенок.

Значит, не совсем такая, как я, но всё равно живущая в постоянном страхе.

Грета кивает.

— Она проводила каждый день в доме одной из самых лояльных семей «Щита». Меньше всего ей хотелось привлекать внимание к моему существованию.

— Ты хочешь сказать, она каждый день проводила с Рейном и со мной, а потом шла домой к тебе?

— Я почти не видела свою мать, — отвечает Грета с вызывающим вздором, вскинув подбородок.

Я качаю головой.

— Поэтому она ушла? Чтобы проводить время с тобой?

Грета изучает мое лицо, и на ее лбу пролегает складка недоумения.

— Ты правда не знаешь?

— Чего не знаю?

— Она не уходила. Твой отец приказал ее убить.

У меня внутри всё обрывается.

— Зачем ему это было нужно?

— Я ведь тоже знаю, кто ты такая, Поэт Грейвс, — усмехается она.

Я резко выдыхаю и отступаю на шаг.

— Тебе рассказала мама? Она была единственной, кто знал.

Грета фыркает, и то, что я приняла за простую неприязнь, оказывается чем-то гораздо более глубоким. Она ненавидит меня. Я отняла у нее мать, но я до сих пор не понимаю, как именно.

— Она была не единственной, кто знал. Ты правда думала, что сможешь скрыть это от своего отца?

Я качаю головой, пытаясь собрать всё воедино.

— И от брата тоже, конечно, — добавляет Грета с победной ноткой. Ей доставляет удовольствие видеть, как медленно рушится моя жизнь.

При этих словах я поднимаю на нее взгляд.

— Рейн? Он тоже был Хранителем?