Она тянется ко мне и берет мое лицо в ладони, закрывая глаза, пока слеза скатывается из уголка глаза. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, моя девочка. Я буду жалеть каждый день, что мы в разлуке. Не знаю, веришь ли ты в это, но это правда.

— Может, это и не прощание навсегда, — говорю я. — Может, только на время.

— Возможно, — отвечает она. — А теперь иди. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он тебя увидел.

Ее взгляд скользит мимо меня к Руку, и я не могу до конца понять, что именно вижу в ее глазах. Возможно, невольное уважение. Может быть, облегчение.

— Береги себя, — говорит она мне. — И держись за любого, кто готов сражаться за тебя, моя девочка.

Мое горло слишком сильно сжато, чтобы говорить, поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Руком заходим в лифт и едем вниз в тишине, светящиеся цифры идут в обратном порядке по мере нашего спуска. Мы достигаем первого этажа, выскальзываем через служебный вход на ярко освещенные улицы.

Проходит несколько минут, прежде чем Рук спрашивает:

— Ты в порядке?

Я выпускаю дрожащий вдох. Такое чувство, будто я покинула собственное тело и парю где-то высоко в облаках.

— Не знаю.

Он принимает этот ответ, потому что понимает его.

— Спасибо, — говорю я. — За то, что защитил меня. Никто и никогда раньше этого не делал.

Он смотрит на меня с тем, что я могу описать только как изучающий взгляд.

— Я уже говорил тебе: я здесь, чтобы защищать тебя, несмотря ни на что.

Глава 64

Мы решаем вернуться в Эмери на поезде. Рук сидит молча, возможно, чувствуя, что мне не хочется разговаривать. Я благодарна ему за это спокойное присутствие и за то, как он заступился за меня перед мамой.

Когда он произнес те слова, я почувствовала, как что-то внутри меня отпустило. Нокс никогда не выбрал бы меня вместо моего отца. Я бы всю оставшуюся жизнь прожила в страхе.

Мое единственное сожаление — и оно останется со мной до конца жизни — это то, что мне пришлось оставить маму. По крайней мере, на время. Может быть, я смогу найти способ помочь и ей, хотя разводы в Обществе — большая редкость. Она останется ни с чем. Когда я стану Стражем Шторма, я буду получать жалование. Может, тогда я смогу позаботиться о ней. Это будет не та жизнь, к которой она привыкла, но я не уверена, можно ли вообще назвать ее нынешнее существование жизнью.

Пульс грохочет в ребрах, мешая дышать.

Поезд останавливается на одной из центральных городских станций, и внезапно я чувствую, будто меня заживо погребают под камнями.

— Я передумала насчет поезда, — говорю я. — Я хочу выйти.

— Конечно, — отвечает Рук, уже поднимаясь. Он берет меня за руку, и мы покидаем платформу, поднимаясь по лестнице на уровень земли. Мы входим на станцию с ее устремленными ввысь сводами и блестящими мраморными полами. Здесь полно народу: как минимум сотня разных продавцов предлагают свой товар. Среди них не только «пустые» с их вездесущим капустным рагу и собиратели с рядами добытых в походах вещей, но и ремесленники, и даже несколько закусочных, чей дразнящий аромат отчаянно пытается перебить кислый запах капусты.

Мерцающие гирлянды, развешанные под потолком, заливают всю эту шумную сцену мягким светом. Струнный квартет в центре играет негромкую музыку, становясь фоном для сотен разговоров. Несколько пар танцуют посреди зала, добавляя происходящему нереальный, сказочный оттенок.

— Я давно здесь не была, — говорю я, чувствуя, как мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм. — Забыла, как волшебно здесь ночью.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашивает Рук, указывая на прилавок с разноцветными десертами. Рядом стоит тележка, предлагающая бумажные лодочки с хрустящей картошкой фри, политой на выбор кремовыми соусами.

— Нет. Я не голодна, но составлю тебе компанию.

— Хорошо, а то я вечно хочу есть, — говорит он. Да уж, при наших нагрузках ему, вероятно, нужны тысячи калорий в день, чтобы поддерживать все эти мышцы. Мы подходим к фургончику с картошкой, и он заказывает большую порцию, обильно политую острым кетчупом с завитками майонеза и посыпанную хрустящим жареным луком. Он берет две вилки, мы направляемся к скамейке, и он протягивает одну мне.

Он принимается за еду, а я пробую несколько кусочков, удивляясь тому, как эта жирная пища успокаивает желудок.

— Я знаю, что уже сказала «спасибо», — начинаю я. — Но я правда ценю то, как ты заступился за меня перед мамой.

Он отправляет в рот картофелину.

— Что тут сказать? Родители всегда меня обожают.

Я фыркаю, а затем начинаю истерически хихикать.

— Не могу поверить, что я только что вломилась в собственную квартиру, чтобы сказать маме, что мне нужна кофта.

— Ты хотя бы взяла кофту? — спрашивает он, делая вид, что проверяет, нет ли у меня чего-то за спиной.

— Нет! — восклицаю я, и мы оба начинаем хохотать. Это освобождает от давления, сжимавшего мои ребра. — И она тоже это поняла.

— Как думаешь, она расскажет всё отцу?

— Не думаю.