— Через месяц мы уже были неразлучны. Он часто оставался у нас ночевать прямо в учебные дни, помогал мне делать математику за кухонным столом, пока мама проверяла тетради, а потом мы играли со слаймом, смотрели «Звёздные войны» или всю ночь пытались пройти какую-нибудь видеоигру. Это всё изменило для меня — друг, который настолько серьёзно относился к учёбе. Ну и лекарства тоже. А когда родители наконец поняли, что нужно делать, они отлично выстроили нам режим и никогда не заставляли нас чувствовать себя глупыми, даже если мы не справлялись на уроках, носились по дому как угорелые или в десятый раз забывали рюкзаки. Потому что всё это было… унизительно, понимаешь? Сам диагноз и всё остальное. Ты ведь всего лишь ребёнок. Я всегда чувствовал себя нормальным. Всегда. А потом вдруг какой-то врач, который десять недель подряд обманывал меня, заставляя играть со всеми этими классными игрушками в своём странном кабинете, начал мягкими словами объяснять, что с моим мозгом что-то не совсем так. И последним, кто об этом узнал, оказался именно я.

Николь слишком хорошо понимала это чувство. Она какое-то время просто смотрела на него, словно впервые.

— Я понятия не имела, что тебе вообще приходилось с чем-то бороться. Честно говоря, хоть с чем-нибудь. Ты всегда казался мне таким спокойным. Таким счастливым. Таким лёгким. Таким уверенным.

— Да, — сказал он. — Мне часто так говорят.

Она накрыла ладонью его запястье.

— Мне очень жаль, если кто-то когда-либо заставил тебя почувствовать себя глупым или каким-то не таким. Даже если это была я. Ты должен знать, Логан, я никогда не хотела… Когда я над тобой подшучивала, я никогда…

— Эй, — сказал он, обнимая её. — Для меня это уже давно не какая-то огромная проблема. Просто мой мозг работает немного иначе. Вот и всё. Я зацикливаюсь на вещах. Ухожу в гиперфокус. Могу пробежать марафон без музыки, но забыть открыть почту. Могу выучить наизусть целую энциклопедическую статью про ондатр, а потом трижды за день потерять ключи от машины. Могу просидеть всю ночь над пазлом из десяти тысяч деталей с Ниагарским водопадом, но ни при каких обстоятельствах не уберу своё бельё. Такой уж я есть. Так я устроен.

— Мне всё это в тебе нравится.

— Я знаю, — сказал он, притягивая её ещё ближе.

Николь глубоко вдохнула.

— Каждый раз, когда я называла тебя странным, глупым или ещё как-нибудь, я просто дразнила тебя. Я не знала, как ещё с тобой разговаривать. Не знала, что ещё делать с…

Его губы нашли её.

Она закрыла глаза. Он мягко поцеловал её, затем оттянул бретельку её купальника, медленно проводя указательными пальцами по покрытой песчинками полоске загара, пока его зубы едва ощутимо покусывали её приоткрытые губы. Её грудь вздымалась. Бёдра сами тянулись ему навстречу.

— С этим? — спросил он.

— Да, — выдохнула она, просовывая руку под пояс его плавок короткими, сбивчивыми движениями, пока он большими пальцами медленно разминал тонкую влажную ткань её лифа. Когда её голова запрокинулась назад, а соски напряглись, он уложил её на плитку, стянул прилипшие к коже плавки и вошёл в неё одним резким движением. Она была совсем мокрой.

— Именно с этим.

Он глухо застонал, целуя её.

— Ничто, — сказал он, — Не возбуждает меня сильнее… — левой рукой он упирался в тумбочку под раковиной, правой придерживал её голову. Она тяжело дышала, прижатая к прохладной плитке, покрытая песком, солью и летом, полностью отдаваясь ему. — Чем то, как ты меня подкалываешь.

— Да?

— Серьёзно. — ещё один прерывистый вдох. Ещё один стон. — То, как ты со мной разговариваешь…

— Да?

— Да, — сказал он, пока они занимались любовью прямо на полу его ванной. — Никогда не переставай.

Николь не могла уснуть.

Была ночь с воскресенья на понедельник. Вернее, уже понедельник. Может, два или три часа ночи — кто теперь разберёт? Она уже несколько часов то проваливалась в сон, то выныривала из него, балансируя где-то между полусознанием и очередным сном, который её воображение успевало соткать, пока она лежала в объятиях Логана Милграма — в постели Логана Милграма — уже четвёртую, пятую, шестую ночь подряд, чувствуя, как мысли снова и снова ускользают.

Она осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не разбудить его, не разрушить это хрупкое волшебство и не спугнуть сонную дымку, осевшую в комнате, словно пыль. В спальне было тихо, устало, но не совсем темно. Скорее перламутрово. Мягкие тени подсвечивались серебристым сиянием полной луны и молочно-мерцающим светом уличного фонаря, который кокетливо прятался за едва колышущейся пальмой.

За этим — ничего.

Полная неподвижность.

Может, всему виной была жара. Может, тишина. А может, всё было гораздо проще: Николь просто не хотела, чтобы их выходные заканчивались. Где-то глубоко внутри она знала — стоит уснуть, и эти последние часы лета будут украдены у них. Стоит закрыть глаза — и сезон промчится мимо. Как и всё остальное. Просто исчезнет.

И тогда она потянулась к нему.

Чтобы провести пальцами по линии его плеч.

Чтобы почувствовать его спокойствие.