— Ага, — сказал Логан, сминая в кулаке испачканную кетчупом фольгу и бросая её в переполненную урну в нескольких ярдах от них. Он попал точно. — Может, в какой-нибудь другой жизни.

Несколько минут они сидели молча.

Логан открыл банку газировки.

Николь листала телефон.

Снег уже полностью укрыл пустую улицу.

— Слушай… — Он задумчиво крутил язычок на банке. — Я уже давно хотел спросить… Ты вообще в порядке? Ну… после всего. После того, что случилось?

Николь нашла ещё одну торчащую нитку и начала дёргать её.

Что она могла ему сказать?

Правду?

Что психотерапевт с короткой стрижкой пикси, в чёрных балетках и со сломанной кофемашиной Keurig в приёмной уверяла её, что через шесть недель она снова станет собой, но прошло уже десять, и каждый новый день оказывался хуже предыдущего?

Что Гейб, только что получивший повышение, теперь работал ещё больше? Что ездил в командировки вдвое чаще? Что три или четыре вечера в неделю ужинал с Кайлом где-нибудь на Вестсайде? Или играл в гольф. Или был в Вегасе. Или ещё где-нибудь, куда его отправлял отвратительный начальник?

Что всякий раз, когда Гейбу всё же удавалось вернуться домой до того, как Николь засыпала, она бесцельно бродила по дому как в тумане, а он лишь отрывался от ноутбука, газеты или телефона, щурился, сжимал зубы и говорил:

— Всё получится, детка.

Или просто цокал языком и снова отводил взгляд?

Что она могла сказать?

Что конфетно-букетный период давно закончился?

Что самый милый, самый нелепый пушистый комочек, которого только можно было купить за деньги, так и не смог заполнить огромную дыру в её сердце?

Что даже секс с самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, больше не приносил ей никакой радости?

Что она просто лежала, смотрела в потолок и изо всех сил старалась не расплакаться, пока её невероятно красивый, но бесконечно далёкий муж кончал в неё так, словно выполнял очередной пункт в списке дел?

Что между ними больше не осталось ничего общего?

Что они пытались завести ребёнка уже тринадцать месяцев, а она всё ещё была даже близко не беременна?

Что она начинала паниковать?

Что результаты патоморфологического исследования после выскабливания показали: она носила абсолютно здорового мальчика?

Что, несмотря на слова врача, будто далеко не каждый выкидыш можно объяснить, Николь где-то глубоко внутри знала — с её телом что-то не так, но никто не хотел её слушать?

Что ей никто не верил?

Что ей казалось, будто она сходит с ума?

Что ещё никогда в жизни она не чувствовала себя настолько одинокой?

Нет, конечно же, нет.

Она не собиралась рассказывать ему — или кому-либо ещё — ничего из этого.

Ни сейчас.

Ни когда-либо.

Поэтому вместо этого сказала:

— Я в порядке.

Логан кивнул, слабо улыбнувшись. Но, посмотрев на неё, задержал взгляд на полсекунды дольше, чем следовало. У Николь болезненно сжался желудок.

Он ей не поверил, да? Он понял, что она врёт. И в тот момент Николь осознала это.

Он видел её насквозь.

Она могла бы сказать ему правду.

И он бы выслушал.

Каким-то образом понял бы.

Но она не смогла.

Не смогла произнести ни слова.

Он прижал кулак к сомкнутым губам, затем поднялся.

— Ну что, — сказал он, указывая на закусочную через дорогу. Её окна ярко светились, а пустые кабинки словно приглашали войти. — Поднимайся. Ты ещё не отделалась. Этот вечер не закончится, пока я не проору тебе «С днём рождения» во всё горло над огромным куском торта, которому, в лучшем случае, уже недели три.

Николь, аккуратно пристраивая свой мусор поверх переполненной урны, тихо рассмеялась, пока Логан пятился прямо на припорошенную снегом Восьмую авеню, даже не посмотрев по сторонам.

— Давай, Миссури! Поживи хоть немного! Переходи улицу!

— А как ты думаешь, чем я сейчас занимаюсь? — ответила она.

Красная ладонь светофора по-прежнему словно приклеивала подошвы её ботинок к тротуару. Логан же стоял посреди перекрёстка с сияющими глазами, туго затянутым шарфом и широко раскинутыми руками. Вокруг него кружились снежинки. Он улыбался как полный идиот. Немного напоминал снеговика.

— Пока что ты слишком правильная! Если честно!

— Так люди погибают! — крикнула она, скрестив руки на груди.

Но это было до того, как она их опустила.

До того, как, смеясь, перебежала через улицу, а её сумка с ноутбуком застучала о бедро, пока ноги, впервые переставшие всё просчитывать, оставляли вторую цепочку следов — ещё одну невозможную дорожку отпечатков — на мягком белом снегу.

Они нырнули за звякнувшие двери закусочной и устроились в кабинке в глубине зала — с подгоревшими хашбраунами, огромными меню и бордовыми шторами, выцветшими за пятьдесят лет безумно дорогой аренды. Медленно выбрались из мокрых пальто, шарфов и шапок. За большим окном рядом с их столиком снег кружился, словно конфетти, хаотично носился в воздухе и мягко оседал на притихшую улицу.