— Все, что происходит между тобой и Гейбом, меня не касается. Я могу с этим жить. Я понимал, на что соглашаюсь. Но… ты правда до сих пор не подала на развод? Потому что в одну минуту у нас все идеально, а в следующую твой муж говорит мне, что вы все еще семья, а ты говоришь, что не можешь быть со мной. И я тебе верю. Правда верю. Но сейчас мне нужно, чтобы ты меня успокоила. Мне нужно услышать от тебя, что вашему браку конец.

— Я не могу развестись, — сказала она.

— Что?

— Мне придется ждать. Возможно, несколько лет. Я могу потерять право на опеку над ребенком. Законы о суррогатном материнстве в Вирджинии очень сложные. Если я уйду от него сейчас, моего имени может вообще не оказаться в свидетельстве о рождении моего ребенка. И я ничего не смогу с этим сделать. Потому что я даже забеременеть нормально не могу. Потому что мой муж владеет мной. Потому что моя жизнь настолько ничтожна, что врачи, адвокаты, судьи и чужие матери считают себя вправе решать, как мне жить. И слишком долго я просто молча их слушала. И никогда тебе ничего этого не рассказывала, потому что…

Николь уже развязала шнурки, сняла носки. Стянула джинсы, белье — все. Дрожа, вошла под душ. Логан стоял, скрестив руки на груди, опустив плечи.

— …потому что мне стыдно. Потому что я хотела, чтобы ты дал мне шанс. Потому что мне не хотелось давать тебе еще сотню причин, почему я не стою всех этих трудностей. И потому что ты всегда смотрел на меня так, будто я идеальна. А правда в том, что до этого мне очень далеко.

Он закрыл глаза.

Вода продолжала литься.

Пар продолжал кружиться.

Она стояла всего в шаге от него, разбитая на куски. Ждала, что он что-нибудь сделает. Хоть что-нибудь скажет. Обнимет ее. Поцелует. Простит. Скажет, что все будет хорошо.

Но вместо этого он медленно, тяжело вдохнул, а потом осторожно коснулся двумя пальцами ее запястья. Николь задержала дыхание, когда он открыл глаза.

— То, что с тобой происходит, — это просто какой-то гребаный ужас, — сказал он. — Я даже представить не могу, насколько загнанной в угол ты себя чувствуешь. Но именно об этом мне нужно знать. Именно об этом нам давно пора начать говорить.

— Я хотела. Клянусь. Но я жалкая, понимаешь? Мне страшно. Мне стыдно. Я злюсь. И я боюсь, что, когда ты узнаешь меня по-настоящему, когда мы наконец заговорим о будущем, ты поймешь, что во мне нет ничего особенного. Что я просто… сломанный человек.

Он вздрогнул.

— Что такого я когда-либо сделал, — тихо спросил он, — чтобы ты решила, будто мне нужна кто-то, кроме той, кто ты есть на самом деле?

— Я… я не знаю.

— Ты отталкиваешь меня. Это должно прекратиться.

Она кивнула и сделала шаг ближе.

А потом сквозь клубящийся пар снова начала изучать его.

Будто по мышечной памяти ее пальцы вновь оказались у него на груди. Они заново запоминали его, исследовали, скользили по его коже снова и снова, пока наконец он не выдохнул. Пока наконец не расслабился. Опустил плечи, наклонился к ней и обнял за талию. Она уткнулась лицом ему в грудь и стала считать удары его сердца, пока он прижимался носом к ее шее. Считала их так же, как тогда, на парковке возле закусочной. Будто не знала, сколько еще таких ударов ей отпущено.

— Послушай меня, — сказал он. — Какую бы историю ты ни придумала у себя в голове, ты перевернула ее с ног на голову. Все эти годы я просто хотел пригласить тебя выпить. Сводить на ужин. Рассмешить тебя. Говорить с тобой столько, сколько получится. А потом делать это снова и снова, пока не узнаю о тебе каждую раздражающую, ужасную, способную все испортить мелочь. Все, чего я когда-либо хотел — это быть с тобой. И я лучше буду ссориться с тобой десять раз в день, чем вернусь к тому, как все было раньше. Больше всего на свете я хотел снять тебя с этого пьедестала. Так перестань за него держаться, ладно? Он нам больше не нужен.

— Но в ту первую ночь… у тебя дома… Ты миллион раз говорил, что я идеальна. Ты…

— Потому что я без ума от тебя! Потому что именно для меня ты идеальна! Потому что ты — все, о чем я когда-либо мечтал! — Он притянул ее еще ближе. Его глаза были полны напряжения и боли.

У Николь болело все тело.

Именно здесь ей хотелось быть.

Именно это ей хотелось услышать.

Почему же так трудно было просто поверить ему? Просто принять его слова? Просто произнести вслух ту большую, страшную правду, которая с каждым днем становилась для нее все яснее?

— Скажи, что ты это знаешь, — прошептал он. — Скажи, что понимаешь, как хорошо нам вместе.

— Знаю. Правда знаю.