— Ты знаешь, что я с ним сделаю...

Киваю.

Призрак не отводит глаз; в ореховой радужке полыхают эмоции, которые я не могу до конца осознать. Гнев, страх, боль и что-то еще, более глубокое, от чего щемит сердце.

— Я не буду сдерживаться, Женева. После того, что он сделал с тобой... Я не смогу остановиться.

— А я и не хочу.

Я понимаю, о чем прошу. Понимаю, что это для него значит. И всё же не могу взять слова обратно. Только не пока Скиннер разгуливает на свободе. Не тогда, когда он может покалечить еще больше женщин, если сбежит.

Призрак легко подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Он двигается быстро, но бережно; доносит до дивана и опускает на подушки с такой нежностью, что на глаза снова наворачиваются слезы. Он хватает плед и укутывает меня.

— Оставайся здесь, — мягко командует, убирая прядь волос с моего окровавленного лица. Его пальцы задерживаются на моей щеке, слегка дрожа. — Ни с места, блядь. Я серьезно.

Слабо киваю, не отрывая от него взгляда. В его лице читается уязвимость, отчаяние, которое рвет мне душу. Он наклоняется, прижимаясь губами к моему лбу, и тепло этого поцелуя успокаивает меня так, как ничто другое.

— Отдыхай, — бормочет он мне в кожу. — Клянусь Богом, Женева, я вернусь за тобой, как только смогу.

С этими словами он выпрямляется, доставая телефон из кармана. Руки больше не дрожат, голос звучит спокойно, но отрывисто, когда он произносит в трубку:

— Нужна скорая для жертвы вторжения в дом, у нее рана головы, требующая медицинской помощи.

Он выпаливает адрес; его глаза мечутся между мной и дверью во время разговора. В ту же секунду, как завершается звонок, он приходит в движение, его внимание полностью переключается на охоту.

Прямо перед тем, как выйти, он останавливается, оглядываясь на меня. Лицо ничего не выражает, но голос звучит предельно твердо:

— Только не смей, блядь, бросать меня, Женева.

А затем исчезает.

Я обмякаю на диване, адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя лишь изнеможение и леденящее осознание того, чему я только что дала ход. Я закрываю глаза, молясь, чтобы тьма Призрака не поглотила его целиком. Чтобы он вернулся ко мне таким же, каким был прежде.

А не человеком, которого я не узнаю.

4.Призрак



Кожу покалывает от предвкушения, когда я несусь через вестибюль, с грохотом топая ботинками по полу. Каждый вдох обжигает грудь огнём, но я не сбавляю темп. Не могу. Только не тогда, когда этот кусок дерьма где-то там, бежит, дышит и думает, что ему сойдёт с рук то, что он сделал.

Перед глазами вспыхивает окровавленное лицо Женевы, её полуприкрытые глаза, пока я держал её в объятиях. То, как её тело обмякло в моих руках, слишком безжизненное, слишком неподвижное. Желудок скручивает, к горлу подкатывает едкая желчь. Если я хоть на секунду задумаюсь о том, как близок был Скиннер к тому, чтобы отнять её у меня, я сорвусь.

И не смогу действовать.

Внедорожник с визгом тормозит у тротуара, и водитель смотрит на меня так, словно я, блядь, граната с выдернутой чекой. И он прав. Я готов взорваться и разнести всё вокруг. Я распахиваю дверь и забираюсь на заднее сиденье, сжимаю дрожащие кулаки и с силой захлопываю дверь.

— Куда? — напряженно спрашивает он.

— На восток, — отрезаю, доставая телефон из кармана. На экране появляется прямая трансляция с камер возле дома Женевы, изображение зернистое, но достаточно чёткое, чтобы разглядеть фигуру Скиннера, исчезающую в лабиринте улиц за зданием.

Я так сильно сжимаю телефон, что экран трескается. Плевать. Я уже знаю, куда он направляется. В промышленный район. Он думает, что сможет оторваться от меня среди заброшенных складов и полуразрушенных заводов.

— Гони, блядь, — рычу я.

Шины визжат, когда водитель вдавливает педаль в пол; город проносится мимо размытыми огнями. Подаюсь вперед, ремень безопасности врезается в грудь, пока я заставляю себя сосредоточиться. В ушах шумит кровь, каждая клетка тела требует мести.

Скиннер не просто умрет. Он будет, блядь, страдать. Я наполню ночь его криками и сделаю так, чтобы сам дьявол меня испугался. Или принял как родного.

— Ты там в порядке? — спрашивает водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Заткнись, блядь, и веди, — огрызаюсь я. Я весь натянут как струна, тело сводит от того, каких усилий стоит держать себя в руках. Только мысли о Женеве не дают мне сорваться. Её слабый, но решительный голос, велевший мне идти. Остановить его.

Только её вера в меня не даёт мне развалиться на части. Но она же и разрывает меня изнутри, потому что я не смог её защитить.

— Налево.

Внедорожник резко виляет, шины скользят по влажному асфальту, и впереди вырастают склады, похожие на часовых в темноте.