— Это вряд ли, Док.

Требуется всё самообладание, чтобы не вздрогнуть от прозвища, которым называет меня Призрак. То, как оно звучит из уст Скиннера, оскверняет его, вызывая тошноту от этой мнимой фамильярности. Но нельзя отрицать, что у нас есть общее прошлое.

— Знаешь, что мне больше всего запомнилось на твоем суде? — спрашиваю я, голос звучит твердо, несмотря на сдавленность в груди.

Уголки губ Скиннера дергаются, выдавая пробудившийся интерес, но это ничуть не умаляет его желания причинить мне боль. Затем он слегка склоняет голову, показывая, что слушает.

— Ты сидел там с таким видом, будто тебя вообще ничего не волнует, — продолжаю я, не сводя с него глаз и изучая лицо в поисках микровыражений. — Но ты не был спокоен. Ты кипел от ярости.

Он фыркает.

— Скажи мне то, чего я еще не знаю.

Делаю шаг в сторону, придавая этому непринужденный вид, сохраняя движения плавными и неагрессивными.

— Я видела разочарованного человека, отчаянно пытающегося контролировать нарратив. Почему, Скиннер? Почему тебя так волнует, что о тебе думают люди?

— Разве это не твоя работа — всё знать, доктор Эндрюс?

Медленно киваю.

— Было что-то, чего ты не хотел никому показывать, отсюда и злость из-за отсутствия контроля над собственной историей.

Самодовольная ухмылка Скиннера меркнет, и на миг сквозь неё проскальзывает тревога. Я не упускаю эту перемену, замечая, как меняется его поза. Это видно по тому, как слегка напрягаются плечи и как подрагивают пальцы, словно он из последних сил сдерживает желание сорваться. Эта тема ему неприятна. Хорошо.

— За всей этой яростью что-то скрывалось, — говорю я, теперь более мягким, почти вкрадчивым тоном. — То, что ты не мог контролировать. То, что приводило тебя в ужас.

Кожа на скулах натягивается, челюсть напрягается, и на мгновение его взгляд скользит в сторону, прежде чем снова впивается в меня. Всё происходит слишком быстро, но я успеваю это заметить. Он чего-то избегает.

— Что ты пытался скрыть, Скиннер? — Я всё так же крепко держу биту, но слегка опускаю ее, словно полностью увлечена разговором. — Почему те женщины вызывали в тебе такую злость?

— Не вызывали, — огрызается он, и в голосе звучит защита. — Они были пустым местом.

— Пустым местом? — повторяю я, с вызовом выгибая бровь. — Или чем-то, что тебе было недоступно? А может, они олицетворяли нормальность, до которой ты не мог дотянуться?

Скиннер делает шаг вперед; ухмылка исчезла, сменившись взглядом, который буквально прожигает насквозь.

— Ты ни черта обо мне не знаешь.

— Нет, знаю. Мой голос становится жёстче, разрезая его отрицание. — Ты ненавидел их, потому что они воплощали всё то, чего, как тебе внушили, ты должен был хотеть. Всё то, что, как тебе говорили, ты обязан желать. Но в глубине души они лишь напоминали тебе, насколько ты другой.

Ноздри Скиннера раздуваются, дыхание становится тяжелым.

— Закрой свою блядскую пасть.

— Ты наказывал своих жертв. Каждая женщина, которой ты причинил боль, была заменой стыду, от которого ты не мог сбежать.

— Заткнись! — ревет он, срывая голос от ярости.

Я не вздрагиваю, смело встречая его взгляд.

— Ты ненавидел их, потому что они олицетворяли ту ложь, которой ты жил. И выплескивал эту ненависть на них, потому что не мог взглянуть в лицо правде о самом себе. Ты гей.

3.Женева



На мгновение между нами повисает тишина. Грудь Скиннера тяжело вздымается, взгляд становится диким, почти безумным, но теперь в нём есть кое-что ещё… Стыд. Правда прорвалась сквозь его браваду, обнажив рану, которую он пытался скрывать всю свою жизнь.

— Ты ошибаешься, — цедит он, брызгая слюной. — Ты ни черта обо мне не знаешь.

Перехватываю биту, освобождая одну руку, и задираю футболку, обнажая лифчик. Взгляд Скиннера скользит к моей груди, но вместо похоти или удовлетворения на лице вспыхивает отвращение. Губы кривятся, ноздри раздуваются, а руки по швам сжимаются в кулаки.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, отпускаю футболку и снова берусь за биту обеими руками.

— Ты пришёл сюда, чтобы изнасиловать меня, но проблема в том, что, кроме отвращения, ты ко мне ничего не чувствуешь. Впрочем, это взаимно, но сейчас не об этом. На моём месте ты предпочёл бы мужчину.

Оскал Скиннера становится свирепее, и остатки его самообладания разлетаются вдребезги. Тело напрягается, и в следующее мгновение он бросается на меня с первобытным рыком.

Я едва успеваю среагировать.

Сжав биту обеими руками, бью со всей силы, целясь ему в живот. Глухой звук удара дерева о плоть разносится по комнате — бита врезается в ребра. Скиннер пошатывается, сквозь зубы вырывается резкое шипение, но этого мало, чтобы его остановить.