— Блядь! — Призрак рывком притягивает меня к себе до того, как я успеваю упасть. Он мгновенно обхватывает меня за талию, прижимая к своей груди и удерживая мертвой хваткой, пока изучает каждый дюйм моего лица. — Женева. — Его голос звучит низко, настойчиво и властно. Моё имя звучит не как вопрос, а как приказ. — Оставайся со мной.

Слабо качаю головой, глядя ему в лицо, но на самом деле не видя его. Все тело кажется чужим, будто меня накачали наркотиками.

И я не могу…

Я, блядь, не могу дышать.

«Скажите нам, где бриллианты, доктор Прескотт».

Эти слова раздаются эхом в моей голове, снова и снова, как гребаный погребальный звон. Голос матери прорывается сквозь барьеры, которые мой разум выстраивал десятилетиями. То, как они причиняли ей боль. То, как отец пытался дотянуться до нее, и отчаяние цеплялось за него, как кровь, заливавшая его лицо.

Хватка Призрака становится крепче, пронзая мои воспоминания. Я чувствую напряжение в его теле, прижатом к моему, и то, как он держит меня — будто искренне боится, что я могу ускользнуть.

— Дыши, — приказывает он, и его голос звучит хрипло. — Дыши, черт возьми!

Я пытаюсь, но мне снова семь лет, я сжалась в том алькове, засунув пальцы в рот, чтобы не закричать, пока эти мужчины трогают мою маму…

Втягиваю воздух, но он застревает где-то в горле. Я кашляю и хриплю, содрогаясь от вкуса желчи, подступающей к горлу.

Призрак ругается себе под нос. Вдруг он хватает меня за лицо и резко вскидывает его, заставляя посмотреть на него. Его пальцы твердо сжимают мою челюсть, почти до синяков, большой палец задевает край скулы.

— Эй. — Он встряхивает меня. Всего один раз, ровно столько, сколько нужно. — Ты здесь. Не там. Здесь. Со мной.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь заблокировать воспоминания, пытаясь сосредоточиться на настоящем. На холодном воздухе комнаты, запахе Призрака и ритмичном вздымании и опускании его груди, прижатой ко мне.

Никакого насилия. Никакой крови. Никаких криков.

Только Призрак.

Мои ресницы вздрагивают, и я открываю глаза. Он прямо здесь, так близко, что я вижу очертания его челюсти, жесткую линию рта. Но именно его взгляд возвращает меня в реальность. Его глаза ищут мои с эмоцией, которая глубже простого беспокойства. Это страх, который проистекает из чего-то большего, чем чувства любовника или защитника.

Это… любовь.

Осознание прошибает меня насквозь, выбивая почву из-под ног так же, как и воспоминание, отправившее меня на пол. Я так долго отрицала это — отрицала его, — убеждая себя, что то, что Призрак чувствует ко мне, ненастоящее. Что он не способен на что-то настолько человеческое. Что его одержимость, его собственничество и его неустанная потребность любой ценой держать меня в безопасности — это всего лишь грани его психопатии. Что они опасны и всепоглощающи…

Но это не любовь.

А теперь, глядя ему в глаза, видя пределы его выдержки, то, как дрожат его пальцы на моей коже, я не знаю, смогу ли и дальше себе лгать.

Возможно, всё по-настоящему.

Возможно, то, что он чувствует ко мне, отличается от всего, что он когда-либо чувствовал, так же как он сам отличается от остальных.

Я втягиваю воздух, на этот раз глубже и ровнее. Под ногами снова твёрдый пол. Сердце всё ещё бешено колотится, но я уже могу контролировать своё тело.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх.

— Призрак…

Он перемещает руки к моему горлу, обхватывая его ладонями и прижимая большой палец к пульсу.

— Ты со мной? — спрашивает, и теперь его голос звучит тише. С легкой хрипотцой.

Киваю, хотя не до конца доверяю своему голосу.

Он ещё секунду смотрит на меня, словно убеждается, что я не собираюсь потерять сознание, затем выдыхает и отпускает меня. Не сразу. Медленно, словно не хочет разжимать руки.

За его спиной наблюдает Картер.

Я поворачиваюсь к нему.

— Это было не просто заказное убийство. — Мой голос хриплый. — Вы что-то искали. Бриллианты.

Наблюдаю за языком его тела, и он не пытается скрыть это от меня. Никаких подавленных микровыражений. Никакой тщательной маскировки реакций. Он позволяет мне увидеть все. То, как расширяются его зрачки, как дергаются пальцы на ремнях, и как слегка раздуваются ноздри, когда я произношу заветное слово.

Он прекрасно понимает, о чём я говорю, и его совершенно не волнует, что я это вижу. Именно это заставляет мой желудок сжаться. То, что он даже не пытается притворяться.

— Это то, что вам было нужно от моих родителей, — говорю я, делая шаг ближе. — Вот почему вы их пытали. Дело не в политике. И не в каком-то правительственном контракте. — Я прищуриваюсь. — Это была жадность.

Картер подается вперед, насколько позволяют ремни. А затем смотрит на меня так, будто снимает с меня слой за слоем.

— Ты так похожа на свою мать, — бормочет он.

Что-то внутри меня разбивается вдребезги.

Прикрываю рот дрожащими пальцами, подавляя всхлип до того, как он успевает вырваться. Но Картер замечает. Еще бы. Он и хочет это увидеть.

И тут Призрак приходит в движение.