— Он не мой… — Осекаюсь, проглатывая возражение до того, как оно успевает оформиться до конца. Я даже не знаю, как назвать то, что происходит между мной и Призраком.

Бенедетто наблюдает за мной, во взгляде мелькает веселье.

— Ты за него волнуешься.

— Я не хочу, чтобы он пострадал.

— Не пострадает.

Поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом.

— Звучит уверенно.

Он пожимает плечами.

— Потому что я уверен. Он творил вещи и похуже, и выходил сухим из воды.

Кусаю губу; желудок скручивается в узел. Бенедетто еще мгновение смотрит на меня, затем качает головой и отворачивается к плите.

— Хватит хандрить, Док. Тебе надо поесть.

Я не спорю, но и с места не двигаюсь. Внутри всё сжалось от тревоги, беспокойства и чего-то очень похожего на принятие. Бенедетто накладывает то, что готовил, подходит и ставит передо мной тарелку на журнальный столик. В воздухе разливается аромат чеснока и чего-то сытного и пряного. Растерянно моргаю, глядя на еду.

Он прищуривается.

— Ешь.

— Я не голодна.

— Ни хрена подобного. — Он указывает на тарелку. — Ты накручиваешь себя.

Сверлю его взглядом, но он лишь вздергивает бровь, бросая мне немой вызов.

— Ладно. — Беру ложку и медленно отправляю в рот. Вкусно. Действительно вкусно. — Ты чересчур домовитый для преступника.

Бенедетто ухмыляется, опускаясь в кресло напротив со своей порцией.

— А ты чересчур спокойна для той, чей парень прямо сейчас совершает тяжкое преступление.

Еда успокаивает желудок, но тревожный узел никуда не девается. Призрака нет уже несколько часов. Я не знаю, куда он увез Телфорда и когда вернется.

Бенедетто наблюдает, как я гоняю по тарелке остатки еды; его цепкий взгляд пробивает насквозь мою иллюзию нормальности. Он молчит, лишь делает медленный глоток виски, выжидая.

Со вздохом отодвигаю тарелку.

— Что?

— Ничего. Просто интересно, как долго ты будешь сидеть здесь и делать вид, что ты не такая же ебанутая, как он.

— Какого чер…

— Брось, Док. — Он откидывается в кресле, закинув руку на спинку. — Тебя не волнует, что он делает с Телфордом. Ты переживаешь, что, если что-то пойдёт не так, у тебя не будет возможности признаться, что тебе нравится то, что ты чувствуешь рядом с Призраком.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Ты слишком много болтаешь.

Бенедетто тихо смеется, ничуть не смутившись.

— А ты слишком много думаешь.

— Это называется совестью.

— Это та штука, которую ты так удачно теряешь каждый раз, когда Призрак к тебе прикасается? — Он приподнимает стакан в шутливом тосте, прежде чем сделать еще глоток. — На тебя утомительно смотреть, знаешь об этом?

Хмурюсь, скрестив руки на груди.

— Я ничего не делаю.

— Ты пялишься на дверь с таким видом, будто можешь материализовать его силой мысли.

— Заткнись.

Бенедетто смеется.

— Вот это настрой. — Он берет пульт и начинает щелкать меню. — Ладно, Док. Тебе нужно отвлечься. И у меня как раз есть кое-что подходящее.

Я слегка выпрямляюсь, заинтригованная помимо воли.

— Ты собираешься включить дораму?

— Чертовски верно. — Он ухмыляется, копаясь в меню с таким видом, словно готовится представить великий шедевр. — И пока ты не начала ныть: я знаю, что ты обожаешь эти нелепые, переполненные драмой, затянутые кошмары.

Я даже не пытаюсь отрицать.

— Какую?

— О, только самую лучшую. — Он нажимает на кнопку, и начинается заставка. — Предательство, месть, тайные личности. А ещё кто-то теряет память. Лучше не придумаешь.

Мой рот приоткрывается.

— Ту, где парень влюбляется в девушку, а потом выясняет, что она на самом деле давно потерянная дочь убийцы, который убил его мать?

— Именно, — кивает он. — А вишенка на торте? Они оба тайно работают под прикрытием, чтобы убить друг друга.

— Боже мой. — Хватаю плед, небрежно брошенный на спинку дивана, и натягиваю его на колени. — Включай немедленно.

Бенедетто ухмыляется.

— С тобой проще, чем кажется.

Сердито зыркаю на него, но уголки губ предательски дёргаются.

— Ненавижу тебя.

— Ты меня любишь. А теперь заткнись и давай вместе страдать из-за выдуманных персонажей.

Часы пролетают в тумане эмоциональных потрясений, и ни одно из них не принадлежит мне. Все они достаются измученным главным героям на экране — несчастным влюбленным, которые неосознанно планируют смерти друг друга, всё глубже погружаясь в свою неизбежную, трагическую любовь.

Ахаю, вцепившись в руку Бенедетто.

— Нет, нет, нет. Он не может ее убить! Он только что узнал, что это благодаря ей он не погиб в том пожаре!

Тот потягивает виски.

— Да, но она ведь дочь мужика, убившего его мать, так что…

— Это уже не имеет значения. Она его спасла. Они любят друг друга!

Он фыркает.

— Думаешь, любовь делает людей рациональными?

Закатываю глаза и швыряю в него попкорном.

— У тебя нет души.