— Я даже не смогла быть рядом с ним, подержать его за руку, когда это случилось.

Сара опускается рядом и обнимает меня за плеча.

— Тебе не обязательно прощать его прямо сейчас. Тебе нужно просто дышать.

Но я не могу.

Потому что каждый вдох ощущается как предательство. Каждый удар сердца кажется ложью.

Он сказал, что вернется.

Так почему же кажется, что он все равно умер?

Руки Сары сжимаются крепче — надежные и теплые, но от этого холод внутри становится только острее. Словно ее утешение делает всё реальным.

— Он всё спланировал, — шепчу я, уткнувшись ей в плечо. — Всё до последней детали. Шприц. Расчёт времени. Вывоз. Он знал, что это со мной сделает.

— Он сделал это, потому что любит тебя, — мягко говорит она.

Я резко вырываюсь из её объятий и сажусь на пятки, чувствуя, как глаза всё ещё жжёт от слёз.

— Нет. Он принял решение за нас обоих.

Сара внимательно смотрит на меня.

— И что бы ты сделала, Жен? Если бы он сказал тебе заранее?

— Не знаю. — Признание слетает с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. — Умоляла бы этого не делать. Пыталась бы его остановить.

— Но ты бы отпустила его?

— Ни за что, блядь.

Сара медленно выдыхает, словно именно этого она от меня и ждала. Признания.

— Вот почему он тебе не сказал, — мягко произносит она. — Потому что знал: ты никогда его не отпустишь, даже если это единственный способ обрести совместное будущее.

Я резко встаю, подхожу к кухонному гарнитуру и прижимаю ладони к холодному мрамору.

— Это несправедливо. Он принимает решение, идёт на риск, а мне остаётся разбираться с последствиями. Жить дальше, даже если он умрёт.

— Жен…

Я разворачиваюсь.

— И теперь я должна просто сидеть здесь и ждать? И делать вид, будто он меня не обманул, хотя правда — это всё, чего я от него хотела?

Сара медленно поднимается.

— Никто не просит тебя притворяться. Меньше всего — он сам.

— И что, черт возьми, я должна делать, Сара? Вязать? Печь печенье? Писать в дневнике, пока Призрак лежит в каком-то подвале с остановившимся сердцем и свидетельством о смерти на его имя?

Она подходит ближе, голос звучит тихо:

— Ты должна выстоять. Так же, как и он. Даже если ты не была согласна с тем, как всё это должно произойти.

Я сжимаю челюсть, глаза щиплет от слёз.

— Он должен был мне довериться.

— Думаю, он доверился, — тихо говорит она. — Но иногда любовь выглядит не как доверие. Иногда она выглядит как отчаяние.

Разговор прерывает стук. Звук не панический и не громкий, но его достаточно, чтобы пробрать меня до костей.

Я замираю. Лёгкие будто перестают работать, тело отказывается двигаться. Потому что часть меня боится, что это он. Но ещё сильнее я боюсь, что это не он.

Сара смотрит на меня, ожидая, что я что-нибудь сделаю. Но я не могу. Ноги не слушаются. Сердце колотится так громко, что, уверена, тот, кто стоит за дверью, слышит его.

Поэтому она идет сама. Тихо. Осторожно. Выглядывает в глазок, а затем издает короткий, ошеломленный выдох.

— Жен, это Бенедетто.

Горло сжимается. Я по-прежнему не двигаюсь.

Дрожащими руками она отпирает замки и открывает дверь. Бенедетто заполняет собой дверной проём, лицо бесстрастное, взгляд жёстче, чем я когда-либо видела. А на нём, едва стоящий на ногах и тяжело дышащий, почти висит Призрак.

Он выглядит как труп. Бледный, покрытый потом, губы все еще сохраняют слабый синеватый оттенок. Но его глаза полны жизни. И они устремлены на меня.

— Ему нужно было увидеть тебя, — голос Бенедетто звучит отрывисто, напряжённый от тяжести Призрака, который почти висит на нём. — Он не стал ждать.

Разумеется, не стал. В этом весь он.

Призрак не знает, что такое терпение, когда дело касается меня. Не тогда, когда считает, что даже секунда врозь — это слишком долго. Он мог бы отлежаться в укрытии. Мог дать своему телу время, необходимое для восстановления. Но нет.

Потому что ждать означало бы гадать, не ускользнула ли я у него из рук. Ждать означало бы представлять меня одну, сломленную и ненавидящую его за то, что он сделал. И он скорее разорвал бы себя на части, лишь бы снова встать передо мной, чем рискнул бы этим.

Ему нужно было увидеть меня. Вдохнуть мой запах. Убедиться, что я по-прежнему принадлежу ему.

— Охренеть, — выдыхает Сара, отступая в сторону, пока Бенедетто тащит Призрака к дивану.

— Сядь ты уже, пока я тебя не уронил, — бормочет Бенедетто. Его тёмный взгляд скользит ко мне. — Пациент из него хреновый.

Призрак обессиленно опускается на диван, грудь вздымается короткими, рваными вдохами. Он запрокидывает голову и ненадолго закрывает глаза, и усталость проступает в каждой черте его лица. Даже на грани смерти он чертовски красив.

— Женева…

Моё имя звучит как тысяча извинений, заключённых в одном-единственном слове.