Я толкаюсь глубже, задавая безжалостный темп, пока нас обоих не начинает трясти, пока в воздухе между нами не остается ничего, кроме рваных вздохов и прошептанных обещаний. Мои губы находят ее горло, подбородок, рот — я целую ее так, словно это последнее, что я делаю в жизни, словно могу стереть тот ад, через который мы прошли.

— Я люблю тебя, — шепчу ей прямо в кожу, пока она выгибается подо мной, и ее тело туго сжимает меня. — Я так чертовски сильно тебя люблю.

Она отвечает мне тем, что обнимает еще крепче, выкрикивая мое имя, когда рассыпается на части, утягивая меня в бездну вместе с собой. Я кончаю в нее, и каждый мой толчок, каждый выдох, каждый удар сердца — это обещание, что я больше никогда ее не покину.

Когда всё заканчивается, мы остаемся стоять, вцепившись друг в друга. Я убираю волосы с ее лица, целую мокрые дорожки от слез под глазами и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я хочу счастливый финал. Белый заборчик, двух с половиной детей и собаку, — говорю я. — И не однажды. Сегодня.

Её дыхание сбивается, в глазах блестят слёзы, но на этот раз они не от горя. Они от тяжести всего, через что мы прошли. Всего, чего, как нам казалось, у нас никогда не будет.

Она смотрит на меня так, будто я предлагаю невозможное. Возможно, так оно и есть. Но впервые мне на это плевать. Я должен убедить ее — пока я все еще внутри, пока мы абсолютно обнажены друг перед другом во всех смыслах.

Пока у меня ещё хватает сил, чтобы уйти, если она скажет «нет».

Губы Женевы приоткрываются, и на секунду я вижу в ней страх: годы крови и потерь, призраков, которых мы так и не смогли похоронить. Но затем она улыбается.

— Хорошо. Сегодня.

Меня накрывает оглушительное облегчение. Я целую ее — на этот раз нежно. Словно она мое спасение. Потому что так оно и есть.

Я заставляю себя отстраниться, медленно выходя из неё, и каждый сантиметр даётся с трудом, потому что я не хочу покидать её тепло, её тело, даже на секунду. Она издаёт тихий стон, который едва не заставляет меня снова трахнуть её.

— Подожди, — бормочу я.

Делаю глубокий вдох, силой воли унимая дрожь в руках, и отхожу ровно настолько, чтобы привести в порядок одежду. Брюки низко висят на бедрах, но я застегиваю молнию и пуговицу, пока сердце продолжает бешено колотиться от одного взгляда на нее. Женева приглаживает волосы, одергивает футболку на бедрах и вытирает щеки, стараясь выглядеть собранной. Она такая же растрепанная и вымотанная, как и я.

Но это… это важно. И я должен сделать всё правильно.

Смотрю на неё и понимаю. Вот оно. Я сделаю это только один раз. Второго шанса не будет. Больше я не попрошу.

Я лезу в карман, пальцы смыкаются на коробочке, которую Бенедетто передал мне по дороге сюда. Затем опускаюсь на одно колено, и, мать его, никогда ещё я не чувствовал себя настолько беззащитным.

— Я говорил тебе, что встану на колени только по двум причинам, — произношу я. — Первая — чтобы ублажить тебя. А вторая… вот эта.

Открываю бархатную коробочку, внутри которой лежат обручальные кольца ее родителей. Женева судорожно вдыхает и заливается слезами; все ее тело бьет крупная дрожь.

Как бы сильно мне ни хотелось прикоснуться к ней, успокоить, я заставляю себя продолжить.

— Я попросил Бенедетто забрать их у твоей тети. С ней всё хорошо, хотя он наверняка отнял у нее лет десять жизни, когда колотил в дверь, как чертов мафиози.

Женева смеется сквозь слезы — звук получается надломленным и прекрасным одновременно.

— Лиам.

— Я всегда принадлежал тебе, с той самой секунды, как впервые увидел. А теперь я прошу тебя стать моей… чтобы любить и беречь тебя, в радости, потому что горе мы уже пережили. Я прошу о вечности и обо всём, что находится за ее пределами. Выходи за меня или убей меня, Женева Линн Эндрюс, потому что я никуда не уйду.

Слезы текут по ее щекам еще быстрее, но теперь она улыбается — сломленная и исцеленная одновременно. Словно я предлагаю ей то, чего она не осмеливалась хотеть. Словно она боится сказать «да» и ещё сильнее боится сказать «нет».

Она опускается на колени прямо передо мной, дрожащими руками обхватывая мое лицо. Я чувствую жар ее ладоней, дрожь на кончиках пальцев, и меня пробирает до глубины души.

— Ты сумасшедший, — задыхаясь, шепчет она сквозь слёзы. — Ты абсолютно сумасшедший, Лиам.

Я киваю, потому что это правда.

— Когда дело касается тебя? Всегда, блядь.

— Ты не должен был спрашивать.

Должен был. И она это знает. Потому что это единственное, о чем я когда-либо ее попрошу. Единственное, что мне от нее понадобится, и что я не смогу просто забрать силой.

— Скажи это, — хрипло бормочу я, а сердце колотится так, будто пытается проломить грудную клетку.

— Да. Да, я выйду за тебя.