Ему страшно. Я вижу это. Он боится не смерти, а того, что оставит меня.

— Этот риск стоит того, чтобы его принять, — говорит он.

Бенедетто прочищает горло, прерывая меня прежде, чем я успеваю выпалить очередной аргумент.

Бенедетто прочищает горло, прерывая меня прежде, чем я успеваю выпалить очередной аргумент.

— Призрак, после того как эта дрянь попадёт в твою систему, у тебя максимум десять минут. И это я ещё щедро даю тебе время.

Призрак поворачивается к нему, сжав челюсть.

— Знаю.

— Я просто говорю: если ты отключишься слишком рано, я не потащу твой труп по всем этим ступенькам, молясь, чтобы никто не заметил, что он всё еще дышит.

Призрак коротко кивает.

— Я справлюсь. Что бы ни случилось, она должна сесть в лодку. Мне плевать, что она будет говорить. — Затем он поворачивается ко мне. — Я люблю тебя, Женева Линн Эндрюс. И всегда буду любить.

Горло сдавливает, я разрываюсь между яростью и душевной болью.

— Тогда не делай этого.

Он подходит вплотную, прижимаясь губами к моему лбу.

— Это единственный выход.

В отчаянии вцепляюсь в его рубашку.

— Пожалуйста, не...

Призрак целует меня жадно и быстро, словно это всё, на что у него ещё остались силы. Затем отстраняется, и в его глазах блестит что-то, что я едва не принимаю за страх. Но это вина. Потому что этот поцелуй не просто проявление чувств.

Это отвлекающий манёвр.

Бенедетто уже вводит иглу ему под кожу. Призрак никак не реагирует. Даже не морщится. Просто снова целует меня. Даже когда я пытаюсь оттолкнуть его.

— Отсчёт пошёл, — говорит Бенедетто, вытаскивая иглу.

Призрак отрывается от моих губ.

— Уведи её отсюда.

Бенедетто кивает и хватает меня за предплечье.

Я пытаюсь вырваться, но безуспешно.

— Не смей меня трогать.

— Женева...

— Нет! — я отдёргиваю руку, пытаясь сбросить ладонь с моего плеча. — Ты знал. Ты помог Призраку всё спланировать. Ты помог ему лгать мне.

— Я уже сказал: это был не мой секрет, — цедит сквозь зубы Бенедетто. — И прямо сейчас твои крики его не остановят.

Мой взгляд резко устремляется к Призраку, который уже поднялся на несколько ступеней.

— Призрак! — кричу я ему вслед. — Если ты это сделаешь, клянусь… клянусь, я никогда тебя не прощу!

Он останавливается. Всего на секунду. Его рука сжимает перила, костяшки пальцев белеют, плечи вздымаются и опускаются, словно он заставляет себя дышать.

Он не оборачивается. Не произносит ни слова. Просто продолжает подниматься.

Навстречу смерти.

— Нет, — шепчу я сорвавшимся голосом.

Бенедетто подходит ближе, не ослабляя хватки.

— Он делает это не потому, что хочет тебя оставить. Он делает это, чтобы остаться с тобой.

— Мне плевать, — выдавливаю я сквозь рыдания. — Я хочу, чтобы он вернулся.

— Женева, — мягко произносит Бенедетто. — Он доверил мне довести дело до конца. И доверился тому, что ты поймешь.

Я закрываю глаза. А затем отворачиваюсь, и мое сердце разлетается вдребезги с каждым шагом, отдаляющим меня от единственного мужчины, которого я когда-либо любила.

Это было не прощание. Это была игра ва-банк.

И если он не выиграет... видит Бог, я никогда его не прощу.

Или себя за то, что не предвидела этого.

56.Женева



Я не могу сидеть на месте.

Поэтому я мечусь по квартире, как зверь в клетке, каждые несколько шагов нервно смахивая слезы, которые никак не перестают течь. Ноги гудят, я в одном мгновении от того, чтобы отключиться от изнеможения, но мне плевать. В моей голове до сих пор звучит его голос:

Ты не можешь прожить свою жизнь с призраком, Женева.

— Он сказал, что это был единственный выход, — бормочет Сара, сидя на диване со скрещенными ногами и обнимая диванную подушку, словно та способна впитать исходящее от меня напряжение.

Я резко разворачиваюсь, грудь тяжело вздымается.

— Не защищай Призрака. Не смей, блядь.

— Я не защищаю, — быстро говорит она, поднимая руки. — Я просто… пытаюсь понять.

— Вот и не пытайся. — Голос ломается, и я ненавижу то, как жалко это звучит. — Ты не сможешь понять, пока человек, которого ты любишь, не инсценирует собственную смерть и не оставит тебя на чертовом пляже, а между вами не останется ничего, кроме лжи и шприца.

Она морщится, но молчит.

— Я сказала ему, — шепчу я, сжимая кулаки. — Я сказала ему, что не смогу потерять его так же, как потеряла родителей. А он всё равно это сделал. Всё равно, блядь, сделал.

Сара медленно поднимается и подходит ко мне осторожно, словно к бешеному животному, готовому ее цапнуть.

— Но ведь он не умрет?

— Он мог умереть! — Горло жжет от слез. — Я смотрела, как он поднимался по той лестнице, зная, что он может не вернуться.

Я опускаюсь на колени — слишком устала, чтобы стоять, слишком разбита, чтобы перестать дрожать.