Я уже бегу к нему. Не помню, как пересекла комнату. Колени ударяются о пол перед ним, а мои ладони уже на его лице, на шее, везде, где только могу прикоснуться, везде, где могу убедиться, что он настоящий. Кожа у него влажная и холодная от пота, но тёплая. Под кончиками моих пальцев пульс едва заметно трепещет, слабый, но ровный.

— Сукин сын, — шепчу я, и слёзы катятся по щекам, на этот раз от облегчения и ярости, так тесно переплетённых, что я не могу их разделить. — Гребаный ублюдок. Как ты мог…

— Я здесь. — Он поднимает дрожащие руки и обхватывает мои запястья. Хватка слабая, но всё ещё достаточно крепкая, чтобы заставить меня замереть. — Я вернулся.

Бенедетто прочищает горло.

— Я увидел достаточно. Почему бы нам не оставить их на минуту, а? — Он кивает Саре и указывает головой на дверь. — Пошли. Оставим Дока наедине с ее планами по убийству. После того, что он пережил, я не сомневаюсь, что он выкарабкается.

Сара мешкает, оглядываясь на меня, словно боится, что я развалюсь на части в ту же секунду, как она уйдет. Но Бенедетто уже мягко направляет ее к выходу.

— Ты уверен… — начинает она, но он прерывает ее тихим смешком.

— Поверь мне. Если бы она хотела его смерти, я бы уже смывал кровь.

Дверь за ними закрывается со щелчком.

Призрак поднимает на меня взгляд, тяжело дыша. Лицо бледное, но взгляд всё такой же яростный.

— Скажи всё, что должна сказать, прежде чем я тебя трахну.

Господи, у меня до сих пор дрожат руки, сердце колотится. Я больше не хочу просто ударить его. Я хочу его трахнуть. И это проблема.

— Держись от меня подальше. — Я резко поднимаюсь на ноги и смотрю на него сверху вниз. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал.

Грудь Призрака тяжело вздымается, словно он держится на одной силе воли, его глаза прикованы к моим — яркие, безумные.

— Повтори. Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что хочешь моей смерти. Выплесни всё. Потому что, когда я прикоснусь к тебе, ты больше не сможешь говорить.

Я смотрю на него в упор.

— Не смей, блядь, ко мне прикасаться. Я не собираюсь прощать тебе это дерьмо.

Призрак с трудом втягивает воздух, словно один лишь взгляд на меня причиняет ему такую же боль, как и исцеление.

— Ты простишь меня. Даже если мне придётся трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь злиться.

Он принимает сидячее положение и упирается руками в колени, пальцы сжимаются, будто он проверяет оставшиеся силы. Дыхание все еще дается ему с трудом, но я слышу, как оно выравнивается, словно Призрак заставляет свое тело снова подчиниться его контролю.

Он смещает вес, твердо упираясь ботинками в пол. Когда Призрак поднимается, это происходит медленно и плавно, словно гравитация ему больше не указ. Дюйм за дюймом он расправляется во весь рост, возвращая себе высоту, пространство, силу. Его кожа бледная, но в глазах пылает такой жар, что он способен меня обжечь.

Я смотрю, как вздымается его грудь от вдоха, который заставляет дрожать всё его тело, словно даже просто стоять на ногах ему стоит огромных усилий. И когда он наконец выпрямляется во весь рост, в нём не остаётся ни тени сомнения. Только решимость.

Он делает шаг.

И ещё один.

Каждый следующий шаг увереннее предыдущего. Словно желание обладать мной возвращает его к жизни. Словно нужда во мне сильнее токсина, который едва его не убил.

Моё желание к нему разгорается всё сильнее, но вместе с ним во мне пылает и всё остальное: боль, ярость, облегчение, которые не дают мне покоя с той самой секунды, как он вошёл в эту дверь.

— Тебе нужно отдыхать, а не расхаживать тут, — говорю я, но он делает ещё один шаг. — Серьёзно, сядь. Ты сошел с ума.

— Из-за любви к тебе.

Я подавляю желание отступить. Выказать перед ним свою слабость. Когда он оказывается прямо передо мной, я приподнимаю подбородок и смотрю на него снизу вверх.

— Я сказала: не смей, блядь, ко мне прикасаться.

Призрак не отводит глаз, словно видит насквозь ту ложь, которую я пытаюсь внушить ему. И самой себе.

Его голос становится ещё тише, превращаясь в хриплый шёпот, который царапает мне сердце.

— Я тебе не верю. Не верю, что ты не изнываешь по мне так же, как я по тебе.

— Думаешь, это всё исправляет? — огрызаюсь я. — Думаешь, ты можешь почти умереть, лгать мне, сломать меня — и я просто позволю тебе прикоснуться ко мне?

Губы Призрака криво изгибаются в подобии улыбки.

— Нет, — говорит он. — Но я всё равно к тебе прикоснусь.

И он делает это. Он запускает пальцы мне в волосы, притягивая мои губы к своим, и поцелуй выходит жестоким. В нём есть наказание. Отчаяние. Он вгрызается в остатки моей решимости, разрывая их на части, пока не остаётся одна лишь правда.

Я так сильно его ненавижу.

Но люблю ещё сильнее.