Облегчение бьет наотмашь так сильно, что начинает жечь глаза. Я надеваю кольцо ей на палец, не в силах унять дрожь в руках. И когда кольцо оказывается на месте, я не могу отвести от него взгляд. Не могу поверить в то, что это значит.

В горле встает ком, но я всё же заставляю себя заговорить:

— Твоя очередь, Док. Сделай меня своим.

Ее глаза блестят, на ресницах всё еще висят капли слез, когда она берет кольцо дрожащими пальцами. Замирает, словно пытаясь выжечь этот момент в памяти, а затем надевает его мне на палец.

— Вот, — шепчет она. — Теперь ты мой.

— Только этого я всегда и хотел.

Эпилог

Лиам



Шесть месяцев спустя…

Я стою у могилы, ботинки утопают в покрытой инеем траве, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Надгробие самое простое. Имя и даты — срок ее жизни настолько мал, что с этим невозможно смириться.

ЛЮБИМ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ МОЖНО ВЫРАЗИТЬ СЛОВАМИ. СКОРБИМ БЕЗМЕРНО. ЭБИГЕЙЛ СЕНТ-ДЖЕЙМС.

Долгое время я молчу. Просто дышу.

Ветер проносится по кладбищу, неся с собой слабый запах земли и зимы. Шрам, который отец оставил мне разбитой пивной бутылкой — недавно удаленный хирургами, — зудит под кожей, но это ничто по сравнению с тем, как от этого места щемит в груди.

— Я так и не попрощался, — шепчу я. — Просто не знал как.

Я опускаюсь на корточки и провожу пальцами по надгробию с нежностью, на которую, казалось бы, не способен. Так же, как прикасался к ее волосам, когда мы были детьми. Так же, как прикасался к лицу Женевы в ту ночь, когда она сказала «да».

— Мы уезжаем. — В горле сжимается, но я заставляю себя продолжить. — Женева и я. Туда, где нас никто не знает. Где никто не знает меня. Никаких заголовков. Никакого Призрака. Только мы. Она этого заслуживает.

Ветер шуршит сухими листьями, словно мир дает мне разрешение. Словно Эбби соглашается.

— Я всегда буду носить тебя в своем сердце. Всегда. Но мне нужно уйти. Нужно двигаться дальше.

Я закрываю глаза, и впервые с тех пор, как потерял ее, чувствую, что могу. Что я наконец готов.

Поднявшись, прижимаю ладонь к холодному камню.

— Прощай, Эбби.

Я выпрямляюсь и иду к своей жене. Женева стоит на несколько рядов дальше, плотно запахнув пальто и опустив голову. Ветер путает ее волосы, но она, кажется, этого не замечает. Она шепчет что-то, чего я не могу расслышать, что-то предназначенное только для ее родителей.

Подойдя к ней, я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе. Она молча прислоняется ко мне.

— Ты в порядке? — бормочу я ей в висок.

Она кивает, но я чувствую дрожь, пробегающую по ее телу. Слегка отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо, в ее глаза. Они влажные от слез, но полны силы — как и всегда, даже когда боль ломает ее изнутри.

— Я сказала то, что должна была, — шепчет она. — И попросила их приглядывать за Эбби, пока мы не вернемся навестить их.

Она бросает взгляд на могилу моей сестры. На то самое место, откуда я наблюдал за Женевой много лет назад. Место, где я впал в одержимость, которая переросла в похоть, и в конце концов — в любовь.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Мне спокойнее от мысли, что она будет не одна.

Женева берет меня за руку, и ее пальцы тут же начинают поглаживать мое обручальное кольцо. Ее новая привычка. Она делает так каждый раз, когда ее захлестывают эмоции, а это случается довольно часто.

Я прижимаюсь губами к ее волосам.

— Твои родители гордились бы тобой, Док.

Плечи Женевы дрожат, и она судорожно выдыхает, сдерживая то ли всхлип, то ли вздох облегчения.

— Думаю, да.

Я притягиваю её ближе, крепко прижимая ладонь к округлившемуся животу. Под ней я чувствую едва заметный толчок. Наша дочь напоминает нам, что жизнь продолжается, как бы сильно горе ни пыталось удержать нас здесь.

Женева вытирает глаза, но слёзы не останавливаются, и я не прошу её сдерживаться. Она заслужила эти слёзы. Мы оба их заслужили.

— Я попросила их приглядывать и за нами, — тихо говорит она, и голос звучит сдавленно, но уверенно. — Потому что нам понадобится их помощь, когда родится малышка.

— Они уже приглядывают. За нами и за маленькой Эбби Маргарет.

Эбби — в честь моей сестры, а Маргарет — в честь матери Женевы. Наша дочь — напоминание о том, что горе — это еще не конец, что иногда именно в горе берет начало любовь. И продолжает расти.

Я наклоняюсь, целую жену в макушку и широко расставляю пальцы на ее животе, словно одной лишь ладонью могу заслонить их обеих от всего мира. Я, может, и похоронил Призрака, но он никуда не исчез. Он ждет. У меня под кожей. Под моей клятвой любить и защищать. Но если он когда-нибудь снова понадобится Женеве, если она хотя бы шепнет его имя в темноте, я откопаю Призрака голыми руками.

Потому что я все еще способен убивать. Но теперь — только ради нее. И никого больше.

Женева прижимается ко мне, и мы так и стоим — просто дышим. Просто существуем. И когда ветер треплет нашу одежду, когда мир пытается затянуть нас обратно в свой хаос, мы ему не позволяем.

Потому что впервые мы не убегаем от чего-то.

Мы бежим навстречу.