— Кто-то всё ещё скучает по этому предмету, скажу я тебе. Из качественной стали, а рукоять выточена из элайта.

— Я даже не знаю, что это за дерево.

— Оно растет в северных землях. — Его лицо кажется более мягким. Или я снова вот-вот потеряю сознание? — Эти деревья — единственное, что произрастает на горных склонах. Они маленькие, их стволы искривлены, но ветви всегда прямые. Чтобы добраться до них, нужно подняться в гору, и когда ты окажешься в зоне досягаемости, раглы откроют на тебя охоту, потому что они гнездятся в элайтах.

— Что такое раглы?

— Птицы-падальщики. — Мерк качает головой. — Размахом крыльев с мою руку. Пока ты с ними сражаешься, колючая ветвь, которую ты хочешь срубить, тоже будет бороться с тобой. Эти уродливые деревья растут в плотных узлах по дюжине и более, и они ревниво держатся за свои ветви и стволы… и не без оснований. Их древесина почти так же прочная, как и то, из чего сделан этот нож.

Оцениваю свою находку. Я всегда считала, что ножик выбросили за ненадобностью, а Мерк заключает:

— Но если ты одержишь верх в своем начинании, наградой станет рукоятка маленького ножа, которая никогда не сгниет и сохраняет сцепление с рукой даже во влажном состоянии.

— Значит, ты бывал на севере?

Долгая пауза.

— Я там родился. Очень давно.

Трудно представить его молодым парнем, который только набирает рост и статность, ещё труднее — мальчиком. А увидеть его младенцем, завернутым в пеленки, с широко распахнутыми невинными глазками и носиком-кнопкой — совершенно невозможно.

— Там до сих пор живет твоя семья? — спрашиваю я.

Мерк резко качает головой, вновь сосредотачиваясь на мясе, но задумчивый взгляд остается на его профиле.

— Кажется, ты скучаешь по тем местам, — тихо произношу я.

Он снова закрывается, губы плотно сжимаются, глаза сужаются на нашей еде.

— Скорбеть о чем-то — напрасная трата усилий. О людях, местах, вещах. Вокруг достаточно тюрем, в которые ты не вписываешься добровольно. Незачем добавлять чувства в этот список.

Вспоминаю о своей норе под лестницей, и хочу ощутить тонкий аромат своих трав, положить голову на свертки своих плащей и уснуть под звуки шагов, поднимающихся вверх и вниз по скрипучим деревянным ступенькам. Тоска, которую я испытываю, так сильна, что становится больно, и у меня есть предчувствие, что Мерк может быть прав. После событий этой ночи размышления о том, от чего я была вынуждена бежать, кажутся мучительной тратой времени.

Я не могу вынести мыслей о том, что сотворили с Мар.

Представляя себе последний взгляд на мистера Льюиса, мой разум возвращается к его откровениям в произвольном порядке, как будто мои мысли кружат вокруг чего-то, оставленного на произвол судьбы. Затем мои глаза перемещаются к моему плащу и рюкзаку. Они лежат там, где я их оставила…

— Вот.

Плоская поверхность меча движется в мою сторону, и я отскакиваю назад.

— Ты действительно думаешь, что я собираюсь причинить тебе вред? — бормочет Мерк.

Кажется, бессмысленно отвечать, что я просто была удивлена. Мужчина явно жаждет спора.

— Используй свой нож, — приказывает он. — Слишком горячо для пальцев.

Следуя его указаниям, я ощущаю нечто интимное, когда лезвие встречается с его, пока я накалываю то, что Мерк мне предлагает. Но затем у меня возникает проблема. За всю свою жизнь я ела всего четыре вещи: зелень, которую мистер Льюис выращивает в своем саду за стеной, молоко, которое ежедневно доставлял мистер Кэвениш, хлеб, который был основным продуктом для продажных женщин в «Перчатке», и груши с деревьев, растущих на южном берегу рва.

Отчасти причина моего ограниченного рациона была экономической. Я находилась на дне социальной иерархии и была очень бедна. Любые деликатесы вроде мяса, сладостей или экзотических блюд, которые путники приносили на рынок, попадали в желудки тех, кто мог себе это позволить, и меня никогда не приглашали за такие столы. Другая часть была практической. Если мои знания о травах чему-то меня научили, так это тому, что эксперименты с растениями могут быть опасными. То, что фрукт или овощ прорастает и созревает на солнце, вовсе не означает, что он безопасен; а если я ошибусь? Никто не помог бы мне, если бы я отравилась поганым грибом или корешком.

— Есть проблема? — спрашивает Мерк.

— Я никогда не ела мясо.

— Ты лжешь…

— Это правда. Кто бы стал тратить его на меня?

Понюхав ещё парящий кусок, я удивляюсь, что у меня текут слюнки и живот урчит от аромата. С пронзительным предвкушением я подношу мясо ко рту…

Но льняная накидка мешает.

— Покажи мне себя, — его голос звучит отстраненно. — Учитывая наше соглашение. Или мне напомнить, что я получаю в ответ за свои усилия ради тебя?

Я поворачиваюсь так, чтобы поднять накидку и засунуть нож под ткань. Никогда ещё я не радовалась так сильно тому, что моё лицо скрыто. Хотя, возможно, я так сильно краснею, что из-под маски пробивается красный свет.

— Никаких поцелуев, — вырывается у меня.