— Горький анкс добывают из растения жире — мы называем его растением искупления. Если бы тебя наказали за твои собственные грехи, единственным лечением стало бы исправление совершённого тобой проступка, — поучительно произнесла старуха. — Но поскольку ты пострадал за эту девочку, требуется иное противоядие.

— Что? — прорычал Меррик, начиная терять терпение. — Просто скажите, что делать или куда идти.

Мать-Целительница нахмурилась.

— Единственное лекарство от твоей агонии — женская жизненная эссенция той, за кого ты пострадал. Исцелить твою боль может лишь та, чьё наказание ты принял на себя.

Меррик сразу понял, о чём речь, и сердце у него упало.

— Нет, — твёрдо покачал он головой. — Нет, этого не будет.

— Чего не будет? — потребовала Элиза. — Что… как я могу помочь? Что я должна сделать?

— Ничего, — прорычал Меррик, не дав старухе ответить. — Совершенно ничего, детка, так что не волнуйся.

— Но… — Элиза явно была расстроена, но Меррика это, чёрт возьми, не волновало.

Мать-Целительница, похоже, была безразлична к исходу.

— Очень хорошо, — сказала она, пожимая плечами. — Тогда готовься к году и одному дню агонии.

Поднявшись, она указала на маленькие розовые листья, снятые с его спины.

— Собери их и брось на ветер. А затем перейди в гостевую спальню в дальнем конце зала. Надоело, что ты лежишь посреди моего пола и занимаешь место.

Меррик сделал, как она велела, двигаясь напряжённо и стараясь не выдать глазами ту боль, что терзала его, пока он собирал листья. Впереди его ждали год и один день этой жгучей агонии, так что стоило привыкнуть. Элиза шла молча рядом, но через связь он ясно ощущал её тревогу и разочарование. А также кое-что ещё… голод. Внутри неё он рычал, словно зверь, бросавшийся на прутья клетки, отчаянно рвущийся наружу. Но на лице Элизы не читалось и доли того отчаяния, что бушевало в ней.

«Видимо, не только я умею лгать глазами», — мрачно подумал он.

Они вышли вместе в густые синие сумерки, и он заметил, что находятся они высоко на одном из деревьев. Широкая, размером с дорогу ветвь, на которой они стояли, была почти безлюдна — лишь несколько женщин и детей прошли мимо, — но Меррик слышал больше активности в шелестящих ветвях над головами. У Древних, видимо, целый город здесь, устроенный в ветвях этого единственного дерева. Как они умудрились затащить его сюда, пока он был без сознания? Он должен был быть мёртвым грузом, а с его размерами и мышечной массой он далеко не самый лёгкий мужчина в галактике.

— Понадобилось четверо их самых крупных парней, чтобы поднять тебя сюда, — сказала Элиза, отвечая на его невысказанный вопрос. — Я не видела, как они взобрались на дерево, и боялась до смерти, что они унесут тебя, а я больше никогда тебя не увижу. — Она отпустила горсть бледно-розовых листьев и наблюдала, как их уносит ветер. — Затем маленький мальчик по имени Ту показал мне, как взбираться по лианам на стволе. Древние сбросили тебя в доме Матери-Целительницы, и с тех пор мы там. Это первый раз, когда я вышла наружу с тех пор, как мы сюда попали. — Она глубоко вдохнула, словно смакуя насыщенный воздух индиговых джунглей.

— Сколько дней я был без сознания? — спросил Меррик как можно более небрежно, рассыпая свою двойную горсть листьев.

— Четыре. — Элиза отпустила последние бледно-розовые листья, затем отряхнула ладони. — Что ж, лучше нам вернуться внутрь.

Она начала поворачиваться, но Меррик схватил её за запястье.

— Подожди.

— Что? — Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами.

— Ты голодна, — прорычал Меррик. — Очень голодна, почти умираешь с голоду. И неудивительно — я пробыл без сознания четыре дня, а ты не сделала ни хрена, чтобы накормить себя.

— А что я должна была делать? — огрызнулась она, выдёргивая запястье. — Трахнуть твою ногу, пока ты валялся без чувств? Ты лежал прямо посреди пола у Матери-Целительницы, а она и так считает меня Вавилонской блудницей, потому что на мне было моё красивое красное бельё, когда мы сюда прибыли.

— Ты могла бы сделать что-то, чтобы помочь себе. Обеспечить контакт кожа к коже, пока я был без сознания, — возразил Меррик. — Ты знала, что мне было бы всё равно.

— Я делала, — призналась она. — Я помогала менять повязку на твоей спине. И, ну… — Она опустила взгляд на ноги. — Я проводила много времени, гладя твою щёку… наблюдая, как ты спишь. — Она прокашлялась. — Это было немного, но хватило, чтобы я не впала в, э-э, ломку.

У Меррика внезапно возник образ: она стоит на коленях рядом с ним на травяном коврике и нежно гладит его лицо, охраняя его сон. Внезапно гнев покинул его, сменившись волной эмоций такой силы, что она едва не сбила его с ветви.

«О боги, как я могу злиться на неё сейчас?»

— Ах, детка… — вздохнул он.

— Можем мы, пожалуйста, вернуться внутрь сейчас? — Щёки Элизы порозовели от смущения. — Темнеет быстро, а я не хочу рисковать и свалиться с края ветви, потому что не вижу дальше собственного носа.

— Конечно. Пошли.