Я перехватываю его за запястье и прижимаю его ладонь к своему торсу. Как бы мне ни хотелось почувствовать его пальцы на своей шее, сейчас не время позволять себе такие вольности.

Может быть, в следующий раз. Надеюсь.

Я откашливаюсь. — По пьяни я фальшивлю, на трезвую голову — чуть лучше, но ничего особенного, — предупреждаю я его.

Уголок его губ изгибается вверх, и он пишет в синтезаторе: «Не думаю, что я замечу, если ты будешь фальшивить, понимаешь?»

Я опускаю голову, чтобы скрыть смешок. А затем начинаю.

Локи не сводит с меня глаз, не отрываясь от моих губ, которые четко артикулируют слова. Чем дальше я продвигаюсь по куплетам, тем больше он, кажется, расслабляется и сдается. Его рука сильнее прижимается к моей груди и слегка поднимается к основанию шеи.

Когда доходит до припева, он его узнает. Его глаза закрываются, полные губы растягиваются в широкой улыбке, и он прикусывает нижнюю губу.

Он начинает подпевать мне, беззвучно шевеля губами. Из его рта не вылетает ни звука, но в каком-то смысле он поет вместе со мной. Мне интересно, как звучит его голос и услышу ли я его когда-нибудь.

Я никогда не испытывал ничего подобного. И я уж точно не хотел бы всё испортить, но мне до безумия хочется его поцеловать.

У меня был любой, кого я только желал, подгоняемый похотью, которой я одержим. С ним всё иначе.

Я люблю секс, люблю физический контакт. Не потому, что я извращенец, как кто-то пытался заклеймить меня в прошлом. Я люблю это, потому что мне нравится чувствовать людей, мне нравится запечатлевать их на себе и отдавать им часть себя. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть получать удовольствие.

И всё же я боюсь любви. Она приводит меня в ужас, потому что в моей жизни было две огромных любви. И обе были у меня вырваны. Люди, которых я больше всего любил на свете, мертвы. Это проклятие, которое, боюсь, приклеилось ко мне намертво. Если я слишком сильно кого-то люблю, я его разрушаю.

Моя первая любовь умерла, потому что я сам выбрал её убить.

Афродита умерла, потому что на той крыше я позволил ей встать передо мной. Это я был на траектории пули, это я должен был закрыть её собой. Я заколебался на долю секунды, и её подстрелили.

Маленький голосок в моей голове шепчет, что рано или поздно я погублю и остальных своих братьев.

Руки Локи, двигающиеся, чтобы сказать мне что-то на языке жестов, возвращают меня к реальности. Он говорит то же самое, что и раньше. Я. Вижу. Тебя.

Я хмурюсь. — Видишь что?

Он едва заметно ухмыляется и качает головой, оставляя мой вопрос без ответа. Я пытаюсь настоять, но он отворачивается, избегая читать по моим губам.

«Спасибо, это было красиво. Думаешь, твоя подруга, Лав, смогла бы научить меня играть её на пианино?»

Чувство всплывает в центре груди и распространяется, отравляя каждую клеточку моего существа. Самая гнилая и слепая ревность застилает мне взор, заставляя пальцы дрожать.

— Забудь, прощай. Полагаю, у неё есть дела поважнее. Я пойду, а ты закрывай зал.

Локи хватает свой черный рюкзак, в спешке и суете, отчаянно стремясь уйти от меня.

Я не помогаю ему, я наблюдаю, опершись локтем о пианино.

Я продолжаю думать о том жесте. Я. Вижу. Тебя. Что он видит?

«Я вижу, когда ты смотришь на мои губы». Роботизированный голос синтезатора прорезает тишину.

Глава 9. ГНЕВ АПОЛЛОНА

Аполлон славился острым умом, тонкой смекалкой и несравненной красотой.

Гермес

Когда я возвращаюсь в комнату, уже пошел второй час ночи, и там меня ждет сцена, которую я никак не ожидал увидеть.

Аполлон стоит посреди комнаты, его тело напряжено, как у хищника, готового прыгнуть на жертву. Лав в паре шагов от него, в оборонительной позе. За плечами у неё рюкзак, кудри собраны в высокий небрежный хвост. Несколько прядей выбились из резинки и обрамляют её усталое лицо. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не поморщиться от боли.

Оба оборачиваются на меня.

— Лав, ты вернулась! — восклицаю я.

— Именно, вернулась, — прерывает меня Аполлон. — Но откуда? Где вы были, агент? Я не намерен спрашивать снова.

Лав игнорирует его и обращается ко мне: — Я зашла проверить, в порядке ли ты, прежде чем идти к себе. Прости за отсутствие.

— Агент, — нараспев произносит Аполлон. Он на грани истерики, я это чувствую. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на неё как на врага номер один. — Где ты, черт возьми, пропадала?

Он и его ужасные манеры в общении с людьми.

Лав прижимает руку к левому боку, её полные губы кривятся.

К моему удивлению, Аполлон заговаривает снова, но уже менее враждебно: — Что ты с собой сделала?

Что она сделала? Я не догоняю: секунду назад они были готовы вцепиться друг другу в глотки.

— Ты ранена, это видно по твоей осанке и по тому, как ты скривилась, когда коснулась бока, — объясняет Аполлон.

— Я не ранена.

Она напрягается, пойманная на откровенной лжи.